МУР 1951 - Сим Симович

Ритуальное позирование тела. Абсолютный контроль над жертвой. Отсутствие сексуального контакта на месте преступления — оргазм или разрядка достигаются в момент удушения и отсечения трофея. И главное — трофей. Чистый, аккуратный срез волос, который убийца унес с собой, чтобы дома, в тишине, за закрытыми шторами перебирать пальцами шелковые нити и заново переживать триумф своей абсолютной власти над чужой красотой.

— Это трофей, — сказал Платонов вслух, глядя на темные верхушки лип. — Он забрал частицу ее тела. Уложил на скамейку, сложил руки на груди, поправил пальто. Он не прятал труп в овраг, не скинул в воду, хотя до набережной пятьдесят метров под горку. Он выставил ее напоказ, как куклу в витрине.

Вера Николаевна внимательно посмотрела на Алексея. В ее взгляде не было привычной процессуальной колкости — только глубокая, нарастающая тревога женщины, столкнувшейся с чем-то запредельным, ломающим все каноны университетских учебников права.

— Вы говорите так, Платонов, будто уже встречали подобное, — тихо заметила она, затягивая тесемки на папке.

— Читал в специальной литературе, — уклончиво бросил опер, не желая вдаваться в объяснения, откуда у советского старлея такие познания. — В Германии времен Веймарской республики и в царской России бывали подобные выродки. Они убивают не ради кошелька и не по пьяной лавочке. Они охотятся.

— Ну, знаешь, Леха, — нервно сплюнул Грач, закуривая зажатую в кулаке папиросу, — ты начальству такое загнивающее буржуазное кино не вздумай рассказывать. У нас в райкоме за такие теории по партийной линии мигом по головке настучат. Скажут: «В социалистическом государстве серийных маньяков быть не может, это пережиток капитализма». Повесят дело на хулиганов или какого-нибудь сбежавшего из дурдома хроника, да и закроют тему.

— Не закроют, — Алексей бросил последний взгляд на застывшее восковое лицо балерины. — Потому что этот зверь только вошел во вкус. Если он забрал трофей и остался безнаказанным, он обязательно выйдет на охоту снова. И очень скоро.

В тумане над парком тяжело прогудел первый утренний катер, взрезая стылую воду реки. Город просыпался, зажигались огни в окнах жилых домов на Ленинском проспекте, люди спешили к станкам и в конторы, не подозревая, что на тихих аллеях Москвы открылся сезон охоты, равной которой столичный уголовный розыск еще не знал.

Через двое суток зима окончательно затянула Москву в ледяной панцирь. Ударил сухой, злой мороз под двадцать градусов, от которого звенели трамвайные провода на Садовом, а редкие прохожие бежали по тротуарам мелкими перебежками, спрятав носы в воротники и поднимая за собой белые клубы пара.

Тревожный телефонный звонок раздернул сонную тишину дежурной части в половине шестого утра.

Служебный «газик», скрипя промороженными рессорами, несся по набережной мимо серых гранитных парапетов. Внутри кабины зуб на зуб не попадал: печка отчаянно чихала, не в силах прогреть брезентовый кузов, и ветровое стекло приходилось то и дело скоблить ребром медного пятака, чтобы разглядеть дорогу.

— Накаркал ты, Платонов, — хрипел Грач, яростно дуя в озябшие кулаки и пряча распухший, заклеенный пластырем нос в шарф. — Ей-богу, накаркал. Лучше б ты тогда в Нескучном про пьяную драку сочинил, честное слово. Сейчас бы искали какого-нибудь ревнивого слесаря с напильником, пили чай в дежурке да горя не знали. А теперь вон — монастырь, снег по колено, и генералы из главка уже кобуры расстегивают.

— Слесаря ты бы до морковкина заговенья искал, Костя, пока этот «слесарь» пол-Москвы не выкосил, — сухо отозвался Алексей, глядя сквозь расчищенный кружок на стекле на темные башни Новодевичьего монастыря.

Возле монастырского пруда, прямо у древней кирпичной стены с ласточкиными хвостами, уже горели фары трех милицейских полуторок. Снег вокруг старых ракит был истоптан десятками сапог. Вдоль набережной выстроилась плотная цепь курсантов школы милиции в длинных шинелях, не подпускавших к воде редких утренних рабочих с завода «Каучук».

Вера Николаевна уже была там. Она стояла у самой кромки льда, зябко поджав плечи в драповом пальто. Ее лицо от лютого ветра сделалось фарфорово-белым, кончик носа слегка покраснел, но в глазах застыло такое глухое, свинцовое оцепенение, что Платонов сразу понял: сомнений не осталось.

— Вторая? — коротко спросил Алексей, подходя вплотную и придерживая полу шинели.

— Вторая, — глухо, едва шевеля замерзшими губами, отозвалась Шестакова. — Студентка третьего курса Московского хореографического училища. Тамара Селезнева, девятнадцать лет. Жила в общежитии на Большой Пироговской. Вчера вечером после репетиции пошла провожать подругу до трамвая и пропала.

Сыщики подошли к чугунной ограде сквера.

Тело девушки сидело на заснеженном гранитном выступе парапета, прислонившись спиной к корявому стволу плакучей ивы. Со стороны могло показаться, будто усталая студентка просто присела полюбоваться замерзшей гладью пруда и задремала в предрассветной тишине. Серое пальто из добротного ратина было аккуратно застегнуто, пуховый белый платок бережно прикрывал плечи, а руки в шерстяных варежках смирно лежали на коленях одна поверх другой.

Рядом, в сугробе у ног, сиротливо стоял завязанный шнурком холщовый мешок с балетными туфлями.

Савва Игнатьевич, кряхтя и ругаясь сквозь покрытые инеем усы, осторожно приподнял шерстяной шарф покойной.

— Тот же коленкор, сыщики, — просипел старый эксперт, поворачивая закоченевшую голову девушки к свету переносного аккумулятора. — Глядите сами: узкая, ровная борозда от шелкового шнура. Передавил сонные артерии сзади, в секунду, кости гортани целы. Никаких следов борьбы, ни единого синяка на запястьях. Девочка даже испугаться не успела. Время смерти — около двух часов ночи.

Алексей опустился на одно колено, осторожно отвел край пухового платка с правой стороны головы убитой и почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной ком.

Над правым ухом, среди светлых льняных кос, зияла круглая аккуратная проплешина. Прядь была срезана под самый корень, гладко, словно опасной бритвой цирюльника, не оставив на коже ни единой царапины.

— Справа снял, — негромко произнес Платонов, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. — У первой жертвы срезал слева, у этой — справа. Он собирает пару.

— Что он собирает⁈ — нервно перебил Грач, шарахнувшись от парапета и в сердцах сплюнув на снег. — Леха, ты меня не пугай своими загадками! Это ж упырь какой-то, натуральный оборотень из сказок! Зачем ему бабьи косы? На матрас набивать, что ли?

— Для коллекции, Костя. Он строит свой собственный театр из мертвых кукол, — отрезал Алексей, поднимаясь на ноги и глядя на Веру. — Что с ценностями?

— Все до единой копейки на месте, — ответила следовательница, нервно поправляя тесемки папки. — В