Первый секретарь - Григорий Ясинский

— И ты приедешь. А то соберёмся, а у тебя как раз дела найдутся, — настаиваю я.

— Слышали? — Брежнев обратился ко всем сразу. — Я его кормлю, патроны даю, а он уже моим временем распоряжается. Хорошо, приеду. А кого вы собрались приглашать?

— С Михаилом Андреевичем хотим поговорить.

— Он сюда стрелять не поедет, — уверен Леонид Ильич.

— Мы ведь не сюда зовём. Без ружей обойдёмся.

Леонид Ильич не сразу нашёл, что ответить. Я не торопил, за такую встречу стоило подождать его ответа.

— Хорошо. Только если промажешь, первым с ним разговариваю я. А вы с Сашей пока к нему не ходите. Дайте мне спокойно объяснить, что мы здесь обсуждали.

— До понедельника, — оговорился Шелепин. — Дальше обещать не стану.

— До понедельника хватит. Ну что, Володя, будешь стрелять? Или мы уже слишком серьёзно поговорили?

Отказаться ещё можно было, превратить всё обратно в шутку. Только вечером Брежнев позвонит Михаилу Андреевичу, тот узнает о нашем завтраке уже без нас все именно так, как нужно Брежневу.

Леонид Ильич рассказывал хорошо, я успел убедиться в этом за сегодняшнее длинное утро.

— Буду. Пять мишеней, как договорились, — решился я.

Брежнев занял место позади меня. Подгорного с Шелепиным было видно сбоку, у края площадки.

Перед первой мишенью я ещё слышал, как Подгорный о чём-то спрашивает Шелепина. Мог бы прислушаться, но решил не отвлекаться и дал команду подавать.

Первая тарелочка раскололась над поляной. На второй я уже не задерживал выстрел, и Брежнев за спиной одобрил:

— Вот так же и дальше. Ты не торопись.

— Ты за кого сейчас вообще? — спросил, не выдержав, Подгорный.

— Я смотреть пришёл. Не мешай человеку.

После третьей хотелось поскорее закончить. Пока я перезаряжал ружьё, Подгорный что-то сказал Саше, но ответа не последовало. Обычно Александр Николаевич не оставлял ему последнего слова.

«Значит, тоже ждет».

Четвёртая рассыпалась в пыль. До выигрыша оставался один выстрел, но тут я заметил, что держу ружьё слишком крепко. Не торопясь перезарядил, дал пальцам расслабиться, ведь никто не требовал стрелять немедленно.

— Ты не тяни, Володя, — сказал Подгорный. — Последняя от этого ближе не станет.

— Николай, дай ему выстрелить, — уже нетерпеливо попросил Брежнев. — Ты сам не захотел, теперь чего подсказываешь?

На команду тарелочка вылетела левее, чем я ждал. Ружьё пошло за ней, ещё чуть-чуть — и начнётся та самая задержка, за которую утром укорял Брежнев. Я выстрелил, не прерывая движения.

Тарелочка продолжала лететь и казалась целой. Я уже подумал, что промахнулся, когда ниже мелькнул осколок, а сама мишень стала заваливаться набок.

— Есть, — сказал Брежнев раньше, чем я успел опустить ружьё. — Край взял! Я видел!

— А я думал, целая ушла, — ответил Подгорный.

— Отколол. Ты сбоку стоял, тебе не видно.

Я ещё провожал её взглядом, когда Брежнев потребовал показать последний патрон.

— Так я им только что выстрелил, — удивился я.

— Гильзу покажи. Не придирайся к словам, мне сегодня и так дорого твоя стрельба обошлось! — он повертел гильзу перед глазами. — Хорошо стрелял. Последнюю долго вёл, но взял. Саша, звони Михаилу Андреевичу. Если согласится, скажешь, когда и где. Я тоже буду.

— Скажу, — ответил Шелепин и тоже не удержался. — Только ты потом не объясняй, что тебя силой на охоте заставили.

— Я сам всё предложил. Меня Николай предупреждал, что с вами надо осторожнее, а я не послушал. Пойдёмте уже, здесь так и просидим до вечера.

Но перед домом Леонид Ильич всё-таки уточнил:

— Саша, а про Первого секретаря мы всё-таки не договаривались. Ты не перепутай, когда звонить будешь.

— Я помню, Леонид Ильич. Пока только в гости, вопрос все же другой стоит на повестке.

У дорожки к дому накрыли стол. От самовара тянуло дымком, рядом с чашками поставили холодную утку, нарезанную вместе с подрумяненной кожей, банку мочёной брусники и блюдо пирожков под полотенцем. После стрельбы хотелось пить. Я собирался ограничиться чаем, пока не отломил край пирожка, внутри ещё шёл пар, пахло мясом и жареным луком.

— Эти с чем? — спросил я у женщины, которая принесла блюдо.

— С уткой. Только осторожнее, горячие ещё. Вам на дорогу тоже положить?

— Положите, — ответил за меня Брежнев. — И чаю побольше. Володя, ты сейчас хорошо поешь, там мы неизвестно сколько просидим. Сначала будешь говорить, что не голоден, а потом начнёшь корзину искать.

Подгорный предпочёл холодную утку. Отодвинув бруснику, попросил горчицы.

— Вот так я понимаю. Видно, что ешь. А в пирожках мне всегда лука много, какой ни возьми. Дома говорю — положите поменьше. Положат поменьше — тогда сухо получается. Поэтому я лучше отдельно.

— Без лука и будет сухо, — возразил Брежнев. — Ты сначала этот попробуй. Только не край откуси, как в прошлый раз, а нормально. Тогда и утку найдёшь.

— Я уже нашёл, спасибо. И мне хорошо. Ты вот всё с ягодами любишь, а я не понимаю такого, мясо отдельно, сладкое потом. Зачем на одной тарелке смешивать? — бурчит по привычке Подгорный.

— Она кислая, Николай Викторович, — сказал Егорычев. — Вы попробуйте, тут сахара почти нет. Я к утке как раз такую и беру.

— Так я ж тебе не запрещаю. Ешь на здоровье, только мне горчицу передай, пока вы меня все не перевоспитали, — уговорить хоть на что-то Подгорного у моих теперь заговорщиков никак не получается.

«Раньше ведь сам думал занять место первого, исключительно по своей обычной самонадеянности, но теперь понял, что конкуренция слишком высока. Хотя, как компромиссный вариант, если ни нашим, ни вашим, то какой-то маленький процент пройти у него есть, — признаюсь я себе. — Но характер трудный, быстро станет еще большим самодуром, чем сейчас Хрущев».

Шелепин слушал их, стоя с чашкой возле самовара. От пирожков отказался, после обеда ему уже не хотелось есть. Зато чай попросил долить покрепче, поэтому Брежнев, заметив цвет, стал уверять, что после такого он до утра не уснёт.

— Мне ещё звонить, — ответил Саша. — Лучше сейчас чаю выпью. Ты сам после леса приедешь, начнёшь тогда спрашивать, договорился я или нет.

— Договоришься, я не сомневаюсь. Ты только Михаилу Андреевичу про нашу стрельбу не рассказывай. Он и без этого считает,