Первый секретарь - Григорий Ясинский

Из окна хорошо просматривался выход из подлеска. Между стволами темнела вытоптанная земля, но сколько я ни вглядывался, там ничего не менялось. На краю леса колыхалась трава, и мы устроились ждать.

Рядом со мной щёлкнула зажигалка. Брежнев тут же погасил огонь, так и не поднеся его к сигарете.

— Вот этого не люблю на охоте, когда ждешь. Сел — сразу курить хочется. На тарелочках проще, — пожаловался он.

— Ты утром и не пытался терпеть, — напомнил ему.

— А зачем? Там можно. Вика на меня смотрит, когда я с сигаретой стреляю, будто я сейчас сам себя подожгу. Один раз прожёг рукав — до сих пор вспоминает. Рукав уже давно выбросили, а она все помнит. Ты ей не говори, что я новую куртку испортил. Дома спросят, скажу, давно было.

— На старой нитка торчит, это я видел. На новой что?

— Эта и есть новая. Для леса. У меня дома всё новое, что ещё можно носить.

Он говорил вполголоса, без особого сейчас интереса к поляне. По всему выходило, что ждать нам придётся долго.

— А ты кино какое-нибудь последнее видел? — спросил он. — Я на днях сел посмотреть, так и не понял, чем кончилось. Вика говорит, всё понятно. Спрашиваю, что тебе понятно? Женился он или нет? Она мне, тебе только это и надо знать.

— А что за кино?

— Не помню. Человек приехал, ему все мешали. Потом он сам себе мешать начал. Ты, наверное, видел, — с трудом вспоминает содержание Леонид Ильич.

— По такому описанию я несколько фильмов видел, — я понимаю, что плаваю в советском кино этих лет и обещаю себе изучить вопрос.

— Не смеши, — попросил он шёпотом, едва справившись со смехом. — Я тебе серьёзно. Там всё красиво, актёры хорошие, а что произошло — не поймёшь. Мне бы такой фильм, где можно с середины посмотреть и не переспрашивать.

— Ты с середины начал?

— В том-то и дело, что сначала. Правда, два раза выходил к телефону. Потом вернулся, они уже в другом месте живут.

— Может, пока выходил, другое включили, — спросил я.

— Вот знаешь, я об этом не подумал. Надо спросить. Только она тогда точно скажет, что мне больше ничего показывать не надо.

— Тогда не спрашивай…

Следующей реплики он уже не услышал. Я ещё говорил, а он смотрел мимо меня в окно, и я замолчал, прежде чем понял, что изменилось на поляне.

На краю подлеска торчали уши. Чуть ниже угадывалась морда, неподвижная, поднятая на ветер. Кабан долго не выходил, только когда за ним зашевелились ещё два, я различил передние ноги и понял, как близко они стоят к открытой земле.

Первый выскочил так быстро, что я проводил его уже посреди поляны. Двое других держались у кустов. Брежнев не притрагивался к оружию, хотя они были хорошо видны и расстояние позволяло стрелять.

— Подождём, — едва слышно сказал он.

Про кино можно было больше не спрашивать. Леонид Ильич следил за кабанами с таким увлечением, что я и сам начал выбирать, которого удобнее взять. Своё ружьё я держал на коленях. Леонид Ильич успел шепнуть, что эти ещё невелики, пусть пройдут.

Даже после того, как звери ушли, он не сразу заговорил.

— Видел, как средний на малого наскочил? — прошептал он. — Подальше бы отошёл, места полно. Нет, ему именно там надо.

Когда на поляне снова никого не осталось, Брежнев спросил, далеко ли у меня корзина. Пирожки успели остыть, но полотенце ещё хранило тепло. Я протянул ему один, а себе взял кусок холодной утки с хлебом.

— Всё-таки Николай прав был, — прошептал он. — Лука порядочно. За столом горячие, не разобрал. Только ты ему не говори, а то он и через месяц будет напоминать.

— Мне так больше нравится. Без лука начинка крошится, половина на одежде остаётся. Я поэтому раньше в дорогу пирожки с капустой брал, — отвечаю ему.

— А с мясом не брал? Мне с капустой хорошо, только через полчаса опять есть хочется. Вика ещё с яйцом делает, вот те я люблю. Но она редко печёт, говорит, ты всё равно домой приезжаешь сытый.

Он спросил, печёт ли Антонина. Я вспомнил кухню, открытую духовку и то, как сын пытался вытащить что-то с противня, обернув руку полотенцем. Воспоминание было коротким, но впервые за весь день в нём не пришлось ничего додумывать про свою личную жизнь.

— Печёт. Только я обычно к остывшим успеваю, — признался я.

— Ты попроси оставить в духовке. Хотя тогда подсохнут… Нет, лучше домой раньше приезжай. Я сам каждый раз собираюсь, а потом звонок, ещё один. Уже и неудобно спрашивать, ждут меня или поели.

Мы ели, поглядывая на выход из подлеска. Я заворачивал остатки утки, когда он вернулся к дневному разговору:

— А ты ведь мог промазать. Я на последней думал, промажешь. Долго держал ружье.

— Мне тоже показалось, что долго.

— Не показалось. Я уже хотел Саше сказать, чтобы не расстраивался. Потом думаю: подожду. А ты попал. Хорошо попал, ничего не скажешь. Только учти, Володя, с Михаилом Андреевичем будет сильно труднее. Он к вам придёт, вы ему всё расскажете, а потом выяснится, что сам он вообще ничего не сказал. И даже кивнул не там, где вы думали, — как бы предупреждает меня Леонид Ильич.

— Я хочу, чтобы он нас сам услышал. А дальше посмотрим, — неопределенно ответил я.

— Услышит. Но и ты его послушай. Сашу тоже предупреди, чтобы не начинал сразу объяснять, как все неправильно работают. Михаил Андреевич решит, что его позвали поучиться, и на этом все закончится

— Мы подготовимся, — пришлось пообещать.

— Это я заметил. Ты в воскресенье ко мне уже с этим приехал? С Сашиной кандидатурой?

— В воскресенье решил, что его надо предлагать, — решаю я хоть в чем-то откровенно признаться.

— У меня на даче?

— Да.

— А я думал, ты нездоров, потому и молчишь. Всё беспокоился, не надо ли врача. Хоть бы пирог доел, прежде чем решать.

Я засмеялся, а он уже продолжал меня расспрашивать, готовясь к будущим разговорам:

— Ты мне только скажи прямо — если товарищи Сашу не поддержат, вы что