Первый секретарь - Григорий Ясинский

— Подумаю. Спрошу, кто возьмёт. Не все умеют готовить.

— Так и скажи, чтобы объяснили. Я одному привёз, он жене, говорит, пожарим. Она пожарила. Потом мне жалуются, что очень жёсткое. Я спрашиваю, что делали? Ничего, говорят. Вот сразу положили и пожарили. Ну, я же не виноват, что они его как какую-то котлету… В общем, ты сначала спроси. А то ещё обидятся на подарок. И ты мне напомни, я сам кое-кому обещал. Только узнать надо, можно ли им. У него жена болеет, а я отправлю — потом выясняй, почему даже не попробовали, — много говорит сейчас Леонид Ильич.

— Напомню, — на меня, наоборот, какая-то немногословность напала, будто отхожу от охоты.

— У меня ведь уже был такой случай. Просил человека напомнить, он забыл. Я ему говорю: как же так? А он спрашивает — вы сами-то вспомнили? Вспомнил, говорю. Ну вот, отвечает, значит, напомнил.

— И что ты ему ответил?

— Что он хорошо устроился. Сидит, ждёт, пока я сам вспомню, а потом объясняет, как помог. Он смеётся, так ведь вспомнили же. Мы потом ещё поспорили, что именно я ему поручал напомнить. Оба ведь разное помним.

Он часто называл фамилии, за некоторыми вспоминались люди, но Семичастный знал их и давно не навещал. С одним Леонид Ильич поссорился, поэтому теперь выяснял у меня, не будет ли странно прислать ему мясо. Я посоветовал сначала позвонить. Брежнев ответил, что тогда мясо придётся везти самому, разговором не отделается.

У крыльца Егорычев скептически спросил, глядя на нашу корзину:

— Это и есть вся добыча?

— Двух взяли, сзади везут, — довольно сказал Брежнев. — Володя своего у самых кустов успел, я думал, тот уже уйдёт. Ты не уехал? Хорошо. Сейчас покажут, сам посмотришь. Только вес ему не поручай определять, он мне сразу килограммов двадцать недодал.

— А сколько Владимир Ефимович дал?

— Не скажу. Сам определяй. А то у вас всё заранее согласовано, — вспомнил Брежнев про нашу общую позицию.

— Пирожки хоть оставили? — Егорычев заглянул в корзину. — Николай Викторович тут всё блюда уже перепробовал. Говорил, что лука много, а потом попросил себе завернуть.

— Ну, так он и дома будет проверять, — ответил Брежнев. — Поставь на стол, мы тоже сейчас сядем. И чай пусть принесут свежий, этот уже остывает.

Шелепин прервал их спор прямо на крыльце:

— Михаил Андреевич согласился на понедельник. У меня. Леонид Ильич, к вечеру сможешь?

— Успели уже? Хорошо, смогу. Только время уточни, я полдня у тебя в приёмной сидеть не собираюсь.

— Уточню. Он спросил, о чём будем говорить. Я сказал, что о том, что сегодня обсуждали. Хотим, чтобы сам послушал.

— Послушает. И вы его послушайте, — ответил Брежнев. — Я Володе уже сказал. А ты домой позвони, сыну обещал.

Сын мог ещё не спать. Я хотел услышать, что он там приготовил, и заодно спросить Антонину, как прошёл день. Но Егорычеву тоже нужно было поговорить.

— Мы с Сашей на понедельник договорились, — сказал он, придерживая меня у двери. — Я своих соберу, пусть послушает. Только без разговоров, что мы уже нового Первого выбрали. Сегодня я его фамилию предложил, а дальше ему ещё придётся объяснить, что он собирается делать.

— Он это понимает.

— Вот и хорошо. Леонид Ильич тебе уже объяснил, что мы поторопились? — понятливо спросил он.

— Объяснил. Конечно.

— Мне тоже. Но материалы готовить не мешает. Начнём тогда с них.

Я спросил, кого он собирается звать. Егорычев назвал нескольких человек и сразу оговорился, что за них ничего не обещает, с одним нужно поговорить, другой ещё не вернулся. Мне пока хватало того, что он сам готовил встречу.

— Саша попросит бумаги, — сказал он под конец. — Бумаги есть. Но сначала пусть людей послушает. По справке всё всегда чуть лучше устроено, чем на месте оказывается.

— Позови тех, кому веришь. Он приедет.

— Я позову. Только без разговоров, что кандидат знакомится с будущими подчинёнными, — предупредил Егорычев.

— Скажу ему, — согласен и сам.

— Я сам скажу. Ты мне лучше объясни, если пойдёт слух, что мы тут сегодня устроили, ты что будешь делать?

Подгорный окликнул Николая Григорьевича из дверей. Тот пообещал сейчас прийти, но остался со мной.

— Узнаю, что именно известно. И не стану первым объяснять, что просто приезжал пострелять.

— Вот это правильно. А то получится, что одни стреляли, другие завтракали, а я зачем-то приехал Брежнева снимать.

— За себя я отвечу, Николай. Позвать тебя я Сашу просил. Если спросят, так и скажу.

Сотрудник охраны ждал в дверях, пока мы закончим. Я узнал его, утром он встречал машины у дома. Сейчас ему понадобился именно я, и Егорычев отступил, пропуская его.

— Владимир Ефимович, вас просят к телефону. Никита Сергеевич.

Из столовой донёсся смех. Подгорный всё ещё рассказывал про часы, из-за которых они тогда раньше времени уехали с охоты. Егорычев спросил сотрудника, где аппарат, и сам показал мне дверь в соседнюю комнату.

Трубка лежала возле телефона. Я успел услышать, как на другом конце кому-то сказали подождать: сейчас Семичастный подойдёт.

— Слушаю вас, Никита Сергеевич, — поднял я трубку.

— Володя, ты ещё у Леонида? Мне сказали, на охоту уехали. Ну что, взяли кого-нибудь или только просидели зря?

Я видел через открытую дверь Брежнева. Он вышел из столовой с Шелепиным, но, услышав, к кому я сейчас обращаюсь, не стал пока входить.

— Двух кабанов взяли. Хороших. Только вернулись, — громко ответил.

— Хорошо. Отдохнули, значит. Ты вот что, приезжай ко мне сегодня. Хочу разобраться, что у вас там с моей охраной происходит. Мне говорят, людей проверить нельзя, председатель Комитета не разрешает. Ты мне объяснишь, что там проверять собирались и почему вы не договорились.

— Приеду, Никита Сергеевич. Материалы у меня есть. Возьму с собой, чтобы не пересказывать по памяти.

— Возьми. Только не надо мне всё управление привозить. Ты приедешь, мы с тобой и поговорим. Николай Викторович мне уже объяснял, теперь тебя послушаю.

— Понял вас. Сейчас выезжаю.

Хрущёв положил трубку, а из столовой снова позвали к ужину. Шелепин остался у двери, Брежнев подошёл ко мне.

— Вызывает? Сегодня ещё? Что