Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– И в этом суть?

– Нет, это кое-что совершенно иное. Позвольте присоединиться?

И он садится, пялясь на женщину без кожи. Под его взглядом она чувствует себя голой. Заминка. Он наливает себе чай. А он знает толк в театральности, этот доктор Гришкин: сведущ в мастерстве драматической паузы. Биркин Гриф теряет терпение:

– Доктор Гришкин, мы…

Гришкин с упреком воздевает палец. Потягивает чай. Указует на свое хирургическое окошко. Биркин Гриф увлеченно наблюдает.

– Пепельные равнины, – произносит доктор Гришкин и, сбросив эту информационную бомбу, откидывается на спинку понаблюдать за произведенным эффектом.

Ужас. Молчание. С потолка «Калифорниума» вязко сочится напряжение. Вдали перешептывается толпа. В «Калифорниуме» уже лет десять не случалось ничего драматичнее.

– Я отведу вас на пепельные равнины Мудрости.

Бескожая Ламия чуть содрогается. В молчание падают три совершенных серебряных нотки. Это Дзиро-сан взялся за лютню.

– Кажется, я передумала, – шепчет она.

– Уж поздно, все устроено, – говорит доктор Гришкин. – Вы должны пойти – теперь неизбежно, что вы пойдете. – В его голосе сквозит легкое раздражение. Это раздражение настойчиво. Чувствуется, что доктор Гришкин немало потрудился, чтобы… все устроить. Он не потерпит разочарования.

– Будет ли там Он? – нервно спрашивает Биркин Гриф. – Какой смысл так рисковать, если не будет Его?

Следует ответ:

– Ни в чем нет смысла, мистер Гриф. Но Он будет. Он меня и прислал. – Доктор потягивает чай. Послушать его – и все так просто, уже свершенный факт; но таково его елейное дело – упрощать, сглаживать. Ламия придвигается, говорит одним уголком рта – идеальная заговорщица. Доктор Гришкин находит ее освежеванную близость упоительно тревожной, ее аорту – удивительно прекрасной.

– Но Полиция Образов, доктор Гришкин: как быть с ней?

– Чистейшая паранойя, миледи. В небольшом путешествии на край Мудрости нет ничего особенно незаконного. Только на край, вы же понимаете, всего лишь экскурсия – приятная туристическая прогулка… – Он все пялится. – Так в путь?

Они отбывают. Толстяк – вразвалку. Биркин – прихрамывая. Дама без кожи – гибко. Когда они минуют стол Дзиро-сана, он смотрит с тоской. Биркин кажется ему красавцем.

Мудрость – это глушь. Давным-давно здесь прошла война – а может, мир. Здесь они по большей части почти не отличаются: любовь и ненависть грузно опираются друг на друга, одинаково чудовищно хандря. Но что-то явно уничтожило Мудрость, да так, что уж два века никто не знает ее прежнего вида. С ее границы почти ничего не видно, но многое чувствуется.

Биркин Граф и женщина без кожи стоят, дрожа на холодном ветру, всматриваются через сетку-рабицу, что отделяет город от заповедного пепла. Нервно трепещут их плащи – черный у него, серый у нее. Мягкий пух пепла наполняет воздух вокруг темным снегом. Гришкин огромен в своем пышно-лиловом, бурно говорит с сероликим охранником перед сторожевой будкой цвета хаки. Между тем запустение так и шепчет: «Вам здесь делать нечего, здесь все мертво».

В этом безлюдье есть мрачная печаль, лишение: оно скорбит. На этом ветру юркают эйдетические образы привидений; плачущие женщины ткут саваны во время отлива; голодные дети молят стариков в сумерках. Здесь два вида холода, и плащи не спасут от обоих.

Вдруг Гришкин выхватывает маленький серебряный механизм и нацеливает на охранника. Изумительная голубая вспышка. Охранник падает, невероятно безголовый, из форсунок шеи брызжет темная кровь. Доктора Гришкина тошнит с извиняющимся видом: мерзкое прощание. Он возвращается, утирая губы канареечным платком.

– Вот видите? Как я и говорил, никаких сложностей.– Его рвет, его толстое лицо белеет.– О боже. Простите, прошу меня простить. Стареем, стареем, знаете ли. Бедняжка. У него матушка в Австралии. Его экспортировали.

– Как грустно, – отзывается Ламия. Она смотрит через хирургическое окошко в надрывающемся животе доктора Гришкина. Сочувствует. – Сочувствие – это так старомодно, – прозвякивает она. – Бедный доктор Гришкин.

Бедный доктор Гришкин, справившись с судорогой, вновь извлекает поблескивающий механизм и целится в ограду Мудрости. Повторяется зрелище с изумительной голубой вспышкой, после чего прожженная сетка загибается и застывает, как горящие волосы.

– Красиво, – отмечает бескожая женщина.

– Впечатляет, – признает Биркин Гриф. В обугленной сторожевой будке начинает звенеть тревога.

– Теперь следует поторопиться, – намекает доктор Гришкин с тревогой в голосе. – Живей!

Он спешно ковыляет к угольной дюне. Они следуют за ним через прорванную ограду. Ветер нарастает, вскидывая мелкие жалящие угольки. В трепещущих плащах они переваливают за пригорок и падают ничком, лицом в ту сторону, откуда пришли. Великий вихрь пепла прячет от них сторожевую будку.

– Ветер заметет наши следы, – говорит Биркин Гриф.

– Ты как всегда прав, mon frère[237], – отвечает толстый доктор Гришкин. – Официально мы только что умерли, нас никто не потревожит. – Он склабится. – Я-то мертв уже все эти десять лет. – Мрачно смеется. За окошком ходит его желудок. Биркин Гриф со своей бескожей возлюбленной не разделяют веселья.

– Почему пепел никогда не задувает в город? – спрашивает Ламия.

– Идем, – приказывает Гришкин, с неприязнью поглядывая на погоду.

ПАУЗА ВТОРОЙ ДОРОЖКИ. В ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЯХ БУРЯ УТИХАЕТ.

С серафическим убийцей Гришкиным во главе они порхают над длинными низкими валами праха, аки величественные мотыльки – лиловый, серый, черный.

Это пустой край, с виду состоящий из равномерных мазков серого, в градиенте от мертвенно-кремового к мистически-угольному. Вездесущий прах пересекают вялые водные пути, споро просеиваясь, петляя, бесконечно варьируя русла. Ветер и вода делают Мудрость непостижимой: возраст и ветер – разрушительно одинокой. В Мудрости свергнуто Время: сама ее переменчивость непеременчива.

Мысли Биркина Грифа: «Этот край – высшее видение Противореальной Вечности. И по нему семеним мы, словно три символических скарабея без ножек».

Они, мелькающие крошки на широкой спине запустения, наконец достигают своей Героической цели.

Доктор Гришкин останавливается.

Он, Биркин Гриф и женщина без кожи стоят – в конце вихляющей вереницы следов – у видимого центра необъятной, безликой равнины: центра массивного стазиса, огромной тишины. Исчез горизонт – нет очевидного стыка пепла и неба: все плоско, монохромно серо. Оттого и окружение бесформенно; измерения теряются; трое вдруг существуют вне системы координат, а единственный ущербный ориентир – их собственные тела. Эффект смущает; они становятся фигурами из снов на фоне противопространства: оторванные, лишенные всех остатков принятой и приемлемой реальности.

– Здесь мы должны ждать, – говорит доктор Гришкин, и выражение в его упитанном голосе отсутствует, истощено однотонной пустотой.

– Но Его здесь нет… – начинает Биркин Гриф, борясь с тем, чтобы визуальный нуль не высосал из него самые мысли, выговаривая слова лишь с исполинским усилием.

– Мы должны ждать, – повторяет Гришкин.

– Но придет ли Он? – требует ответа Гриф с трудом, борясь с тишиной. – Если это пустая затея… – Его подразумеваемая угроза приглушается, сводится на нет вакуумом.

– Ты жил пустой затеей целую вечность – откуда сомнения теперь? Мы ждем здесь. – Медленная сталь в голосе Гришкина; вновь он не терпит отказа. Они ждут. В тот миг минимальной