Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Это был приятный и симпатичный человек, но совершенно незапоминающийся, как и положено хорошему церэушнику. (Потом мы узнали, что он и правда работал в этой скрытной организации. Сразу объяснились его обувь на мягкой подошве и подозрительные выпирающие места в одежде – что мы объясняли деформациями тела, о которых приличные люди не говорят и которые потом оказались табельным оружием, диктофонами, множеством жучков прослушки, двусторонней рацией, ремнями со взрывчаткой и прочими орудиями уничтожения – а также очень толстым сборником в коленкоре под названием «Шпионы: официальное издание ЦРУ, 1950–66», с исчерканными довольно детским почерком полями.)

Он шнырял вокруг, беседовал с Деймоном, с Кейт Вильгельм, с Фрицем Лейбером, со мной и остальными. Какое-то время мы уже было приценивались к бунгало на Кубе. Но наконец он раскрылся и признался, что носит шпионскую параферналию только по привычке. Оказывается, церэушники – те же горбуны. Их только могила исправит. (Что, пожалуй, объясняет Джея Эдгара Гувера, но это уже другой жуткий зверь.)

(Прошу прощения.)

Далее Уилсон признался – под угрозой анализа рассказа за авторством Тома Диша,– что он преподает английский в маленьком гуманитарном вузе, Кларионском колледже в городке Кларионе, штат Пенсильвания, и что ему хочется открыть творческую мастерскую для неизвестных писателей. Когда спустя две недели закончился Милфорд, он уехал, как и все остальные, но обещал поддерживать связь с теми, кто пожелает приехать к нему как «приглашенный преподаватель». До того момента существовали только спорадические и обычно никчемные НФ-классы в очень редких колледжах и университетах. Мы ни на что особо не надеялись, но поговорить об этом было приятно.

Нас не смутил даже снимок нашей сетчатки глаз.

На следующее лето пятерых из нас завлекло в пенсильванскую глушь, где мы приняли участие в одном из самых интересных экспериментов в области НФ. Там собрались ученики всех возрастов для первой попытки «научить» написанию НФ и фэнтези. (Добавляю эти «», потому что, как всем известно, научить писать нельзя. Если есть талант, можно показать инструментарий художественного письма и как его применять.)

Успех Кларионского эксперимента уже вошел в историю. Знает Бог, сколько дифирамбов я воспел ему на этих страницах. Но лишь сравнение с другими, более престижными и давними творческими мастерскими покажет, насколько успешен Кларион. Как я уже говорил где-то в «НОВ», если из творческой мастерской в пятьдесят-сто участников выпускаются два-три писателя, которые могут сделать из своего творчества работу или веселое хобби, это уже с ума сойти можно. А Кларион только за первые три года спустил на НФ-мир, изголодавшийся по новым голосам, как минимум пятьдесят из семидесяти студентов, и многие теперь стали фрилансерами на полную ставку и неплохо так поживают. Поэтому на счету Робина Скотта Уилсона такие имена, как Эд Брайант, Джоан Бернотт, Джордж Алек Эффинджер, Нил Шапиро, Дэвис Белчер, Вонда Макинтайр, Октавия Батлер, Стив Хербст, Роберт Терстон и другие, кого можно найти в этой книге, в Quark, в Orbit и в будущих «Последних опасных видениях».

Я сам преподавал в разных мастерских – и по НФ, и по литературе в целом, – но, хоть Робин переехал в Эванстон, штат Иллинойс, из-за чего ему пришлось передать мастерскую Джеймсу Саллису в Тулейне (так она стала Тулейнской творческой мастерской НФ и фэнтези, Продолжением Клариона, – довольно неуклюжее название), я ни разу не встречал уроки, которые проводились настолько гладко, настолько продуктивно, настолько полезно не для одних студентов, но и для преподавателей, как те, что навсегда запомнят как подарок Робина миру НФ. Если Кэмпбелл, Голд и Бучер/Маккомас – это духовные отцы нескольких поколений НФ-писателей, которые привели жанр к нынешнему уровню респектабельности и качества, то Робина Уилсона навечно запомнят как ту движущую силу, что распахнула двери для нового поколения.

Если отвлечься, а также на миг забыть, что под редактурой Робина выйдет вторая антология Клариона/Тулейна, кажется невероятным, что вселить веру и импульс в проект вроде Клариона мог просто академик: все-таки студенты требуют, чтобы их учили писатели. И Робин и включен в сборник именно в этом качестве.

«Последний поезд на Канкаки» – это странное и мастерское произведение, заслуживающее внимания как самодостаточный рассказ.

Но вдвойне приятнее представить его вам как произведение человека, который сослужил НФ такую службу, о какой многим из нас остается только мечтать.

И так странно, что столь сложному человеку почти нечего сказать о себе:

«Родился в 1928-м в Коламбусе, штат Огайо. Вырос в доме, где под лестницей в подвал громоздились высокие плесневеющие стопки Thrilling Wonder Stories, Amazing и Astounding. Провел под той лестницей немалую часть детства, глотая фантастику с немалой гордостью чешуйницы. Учился по основной специальности „физика“ в университете штата Огайо, но в выпускной год перешел на английский и девушек, потому что не понимал математику дальше арифметики. Обнаружил, что понимаю хотя бы английский. Получил степени магистра и доктора философии в Иллинойсском университете, специализируюсь на литературе XVIII века и творчестве Генри Филдинга.

В разное время побывал матросом, профессором колледжа, поваром фастфуда, электриком, лейтенантом флота, раздельщиком рыбы, агентом ЦРУ, фермером и писателем. Нашел все занятия интересными, но ни одно – прибыльным. Консервативен в поведении, но в голове – много мрачных и неприличных мыслей. На момент написания этого рассказа жил в сером доме на холме, с видом на карьеры Клариона, штат Пенсильвания, с двумя хомяками, птицей, четырьмя детьми, пуделем, женой и тропическими рыбками. Когда рассказ выйдет, буду уже какое-то время жить под Чикаго. Это может быть не к лучшему. В моем подвале до сих пор водится чешуйница».

Последний поезд на Канкаки

Робин Скотт

В юности Сидни Беккет завис на самом краю вечного проклятия. Когда к четырнадцати годам он ограбил уже три лавки сладостей и застрелил человека из его же армейской винтовки «Спрингфилд M1903», вечное проклятие уже гарантировалось. Но Сидни на этот счет не задумывался – он был слишком занят учебой.

И то, чему научился на южной стороне Чикаго, применял с удивительным прилежанием до конца жизни:

…щелчок кия по шару… жирный буржуй в темном углу… по канавке в столе – в боковую лузу… долларовые банкноты на зеленом сукне – как весенняя листва в Грант-парке после града…

Это неплохо окупилось в армии, в 1945-м:

… – Hab’n Sie den Pennicilium mitgebracht?

– Jawohl[241]. Все у меня. 500 миллионов ампул. 500 баксов.

…и долларовые банкноты – как зеленая черепица, уложенная с немецкой аккуратностью…

После войны, со своим положением в армии, он перешел на угнанные машины:

…блок двигателя дрожит под пневмомолотом… сладкая вонь лака на основе ацетона… молодежь, суровая и лихая, которая в удачную ночь может доставить каждый по три-четыре машины к заброшенной пекарне на Цицеро-авеню… и