Новые опасные видения - Харлан Эллисон

на нет. Сидни так и не смог создать никаких долговечных отношений – и, к своему бесконечному удивлению, обнаружил, что тоскует по Мэри Луизе.

Здесь никому не было интересно спасать Сидни. Здесь никому не было интересно спасать никого. Не было для него ни работы, ни потребности либо возможностей воровать или мошенничать. Даже удовольствие, – бесконечно изощренное, бесконечно воплощаемое, – может бесконечно осточертеть.

На третий год Сидни, впадая в отчаяние от скуки, попытался напасть на человека, но двухметровых местных жителей было не взять голыми руками, а для оружия, доступного Сидни, они оказались неуязвимы.

Оставалось единственное уязвимое существо, единственное спасение от настолько безнадежной и всеохватной скуки, что сделала жизнь невыносимой. На четвертый год в Куполе, в марте, Сидни прыгнул со своего флиттера и упал с высоты в две тысячи футов на остекленевший песок бывшей пустыни Мохаве. Собирали его почти месяц. В июне, как только встал на ноги, Сидни прыгнул в очистное сооружение, распался на составные молекулы и разнесся на японском течении по всему северу Тихого океана.

… О, превосходные отходы, фосфорный блеск … О, бесконечное распределение и последний побег… и молекулы в броуновском танце, словно шарики пинг-понга на сельской ярмарке…

И вновь к Сидни вернулось сознание, и оказалось, что он – или то аморфное скопление впечатлений, чувств, страстей, ненависти и мыслей, которые составляют «я», когда временно лишаются помех плоти,– стоял (в каком-то странном смысле) в каком-то месте, рядом с какой-то штукой, которую решил воспринимать как станцию метро «63-я улица» Иллинойсской центральной линии. Он был не один, и когда приблизилась штука, которую он решил воспринимать как поезд, его вдруг подхватил поток других аморфных скоплений, облаков искрящейся нервной энергии, торопившихся сесть на поезд. Вагоны делились на купе, каждое со своей внешней дверью. У всех аморфных скоплений при себе имелись ключи (которые они в каком-то странном смысле держали), и каждый ключ подходил к своей двери. У Сидни тоже был ключ, но он ни к одной двери не подходил. Скоро все купе заполнились, поезд издал деловитый свист и стронулся по путям в сторону Канкаки – и Сидни вновь остался один, все еще сжимая (в каком-то странном смысле) ключ в том, что решил считать рукой.

Прибыла другая толпа, и другой поезд, и Сидни попытался вновь. А потом еще поезд, и еще, и еще. Сидни бросил попытки. Посмотрел на ключ (в каком-то странном смысле). На нем были цифры: 22/5/1970.

– Посмотрим, – подумал Сидни (в каком-то странном смысле), – 20 мая я поехал в Тихуану и тем вечером случайно встретился с Мари и Хуаном, а на вторую ночь с Мари и Хуаном присоединился тот мужичок из Пенсильвании с женой…

…О, похоть пекаря к нетронутому тесту… О, любовь спасителя к грешным… О, любовь, о, любовь, о, беспечная любовь… и лишенные цели искорки, высвободившись от плоти своего времени, все скитались и кружили по аппарату Сборщика и Восстановителя, будто уставшие птицы у давно пересохшего озера…

– Хошпади Боже, – сказал (в каком-то странном смысле) Сидни вслух, когда его временное скопление впечатлений, чувств, страстей, ненависти и мыслей, уникально несобираемое и потому уникально неспособное восстановиться в новой плоти, стало развеиваться, воссоединяясь с развеянными молекулами плоти прежней. – Так Мэри Луиза меня не спашла. Из-за нее я пропуштил свой поезд!

И в самом деле, Сидни был обречен на вечное проклятие. Его развеивание шло своим неторопливым и величественным чередом. Все лето и осень океанские течения разносили молекулы Сидни по широким морям; его гидроскопические частицы всасывались в облака и разносились еще дальше по широкой суше; и все то, что было Сидни, пронизало самую ткань мира.

И это еще не все. Солнечные ветра подхватили бесконечно зыбкие ошметки Сидни и унесли далеко, а потом еще дальше. Время, не имея власти над кем-то в его положении, текло своим размеренным бессмысленным потоком, а развеивание Сидни продолжалось – к звездам, к самым пределам вселенной. А по мере приближения к этим пределам Сидни постепенно осознал, как что-то – кто-то – отдаляется. И с расширением пространства, которое было насыщено Сидни, ширились и его власть и отчаяние, а также радость и покой того – кого – он заменял, как осознал Сидни.

…О, великое Скованное Создание… О, новая примесь в потоке времени… бесконечное распределение и уменьшение… пантеизм и вечный пантеизм… И Золотые Часы Времени, натертые в подарок на отставку Старого Председателя…

А целиком проклятие Сидни воплотилось, когда – с завершением его экспансии, при бесконечных размерах и силах, при тотальном господстве над космосом, где ему уже ничего не имело смысл воровать, – он осознал (в каком-то странном смысле), что теперь он Бог и что даже его перевоплощение, которое уже ему под силу, ничего не изменит. В конце концов, как раз это и испытал его непосредственный предшественник – без заметного успеха.

Послесловие

Будучи преподавателем литературного мастерства (чему, говорят, научить невозможно), самый частый вопрос, который я слышу от учеников, – это, пожалуй, «откуда писатель берет идеи?». Наверное, ответов столько же, сколько и писателей, но вот один, что, кажется, говорит о многом: писатель находит идеи, пытаясь разобраться в том, чего не понимает.

Признаем: рациональному человеку понятно очень мало в жизни. Мы пробиваемся вперед невежественными армиями, что сражаются в ночи. Одни люди смиряются и не волнуются. Они занимают утилитарную и собачью точку зрения, оценивая человеческое бытие с простым правилом: «Если не можешь съесть, выпить или трахнуть, – обоссы». Другие пытаются врисовать, или втанцевать, или впеть, или влюбить, или впить, или вкурить смысл в жизнь. Писатели пытаются придать ей форму.

А когда простираешь исследование жизни до великих неизвестностей эсхатологии и будущего – то есть вопросов научной фантастики и фэнтези, – что это за интересное испытание! Тогда и читатель, и писатель вместе чувствуют себя, как

  …звездочет, кто вдруг видит, изумлен,  В кругу светил нежданный метеор;Иль как Кортес, догадкой потрясен,  Вперял в безмерность океана взор,Когда, преодолев Дарьенский склон,  Необозримый встретил он простор[244].

Предисловие «Империя солнца»

И снова первая публикация автора. Эндрю Винер, из Англии. Никогда с ним не встречались, ничего о нем не знаю, получил рассказ совершенно без предупреждений, что редакторы называют «самотеком». Прочитал и купил, чем хочу развеять любые мысли о кулуарности, которые бывают у любителей-параноиков насчет таких книг.

Все, что я знаю о Винере, – это что он сам пишет ниже и что «Империя солнца» такая странно эсхатологическая история, что я не удержался от покупки.

Итак, текст от мистера Винера, написанный, к сожалению, в 1969-м и не обновленный… но дающий хотя бы намек:

«Дорогой мистер Эллисон!

О моей биографии рассказывать и правда нечего. Мне двадцать лет; первые восемнадцать прожил в