Новые опасные видения - Харлан Эллисон

назад. Толстяк шел в отдалении, уже задыхаясь и пыжась, стараясь повторять танец; любой бы сказал, что он к такому не привычен. Его посеревшая туника потемнела от пота; его волосы – короткие, до ушей, – лепились ко лбу потными прядями.

Крич тоже замер, и повернулся, и взглянул, как и следующий за ним, и следующий – и так далее, пока вдруг не развернулся шедший перед толстяком и уставился на него; и толстяк взвизгнул, вздрогнул, но спохватился и оглянулся сам.

Сулейра рассмеялся вновь и вернулся к танцу.

– От толстяка все равно ни черта нет проку, – пел он. – Нет проку, ничего не знает, нет проку, ничего не знает.

– Сам иди к адскому черту!– ответил Крич.– Чертов толстяк почти думальщик. Черт-почти.

Сулейра фыркнул и исполнил парочку особенно заковыристых прыжков – нарочно, чтобы сбить с толку почти-думальщика дальше по очереди.

– «Черт-почти» – это все равно что нигде, нигде, – пел он. – И там же все думальщики – нигде, нигде. Нигде.

– Кроме толстяка, – отвечал Крич.

– К черту толстяка,– заявил Сулейра, в отвращении прерывая песню.– Толстяк не знает, но ты-то знаешь, я знаю. Хранилища еще там – там! – И в танце он показал на холм. – А что знает толстяк? И мы пляшем, мы поем, осторожно, чертовски осторожно.

Они уже преодолели половину холма, и сияющие земнозвезды сливались с ярким туманом, застелившим долину внизу, откуда в открытый ночной воздух поднимались лишь редкие разбросанные кости зданий. Остальная долина, отсюда и до самых гор, была сплошь земнозвездами.

А выше по склону с каждым шагом вырастала и сгущалась тьма, и махины хранилищ нависали на фоне слабого, рассеянного света небозвезд. Хранилища венчали холм, почти все разрушенные, рассыпавшиеся или даже взорванные – за века налетов расхитителей из долины. Те, что еще оставались, опустели – или так говорили думальщики, но Сулейра им не верил. Всегда находились еще хранилища – всегда так было, всегда так будет. К адскому черту глупые слова, будто нет или не будет.

Если все хранилища опустели, не останется ни игрушек, ни звездоящиков, ни инструментов, чтобы заменять старые и сломанные, или выбрасывать надоевшие, и не останется однопесен, или картинок, или всего, что здесь хранилось для жителей долины. А это нелепо, и немыслимо, и Сулейра отказывался так мыслить.

И потому он плясал выше, юркая вправо и влево, перекатываясь и кувыркаясь, хохоча в пустой воздух, и все за ним, один за другим, показывали на хранилища, и плясали, и кувыркались, и эхо его смеха угасало вдоль по веренице.

Ластен, толстяк, боялся. Он никогда не участвовал в налете, никогда к нему не готовился. Он знал, что с минуты на минуту совершит роковую ошибку, и тогда на него накинутся остальные. А если они и проникнут в хранилища без труда, это будет ночь Бессмертных.

«Скорее всего, газ или звук без звука, – думал он. – Не так боюсь ослепнуть – после этого хоть вернусь с холма. Но меня обязательно что-нибудь убьет, да».

Что ж, ему и так повезло, что он жив: всех остальных думальщиков убили вчера ночью. Их казнили расхитители – выстроили на площади и забили камнями. О, крики и паника, кто-то пытался бежать стреноженным, маниакальное пение и вопли расхитителей – Ластен содрогался, презирая себя за трусость, за то, как спрятался в заброшенном подвале, где земнозвезд так много, что они испускали переливающийся туман. И все равно в укрытии он слышал все, даже видел самые страшные моменты, самые запоминающиеся; они вторгались в его разум на волнах ужаса, раскатывавшихся от думальщиков, а порой – на волнах восторга и убийственного исступления от расхитителей. Ведь Ластен, толстяк, всегда был странным, из тех 10 процентов мутантов, что выживали в каждом поколении.

Одни рождались с лишними пальцами на ногах или вовсе без ног – это обычное дело, жили почти не хуже других, принимали милостыню у рыночных воров, пока сидели, раскачиваясь в грязи, и выслушивали сплетни на продажу. Другие рождались мертвыми или умирающими, со студенистыми черепами или крошечными сердцами, которые не выдерживали жизни. И редкие, очень редкие получали то, чего не было ни у кого: не просто лишние руки или несоразмерные гениталии (как Крич, как Крич), а таланты. К примеру, у отца Ластена был талант с цифрами: он помнил, сколько сезонов назад что-нибудь случилось, как часто случалось за его жизнь, мог даже складывать цифры в голове и получать новые. А Сулейра заявлял, будто у него в голове есть место, где все и всегда ровно, и потому он такой хороший танцор.

Ластен слышал чужие разумы. Не мысли – ведь у людей в головах и нет мыслей; Ластен слышал чувства и картинки, смотря что было сильнее в сознаниях вокруг. Красная ненависть, кипящая и брызжущая; иногда – чистейший страх, бело-голубой, жесткий; сексуальные фантазии, тревожно отдающиеся в разуме Ластена. Они налетали незваными; он не мог их прекратить, когда они были сильными – как вчера ночью. Кровь, кровь на земле, брызги темной крови из размозженных черепов, красный след, где один пытался уволочь свое побитое тело прочь. И крики: Ластен слышал крики и убийц, и умирающих, а когда все кончилось, обнаружил, что забился в угол и все еще кричит сам, до хрипоты. Он плакал, и опустошил одновременно и желудок, и кишечник, не в силах удержаться.

И все напрасно, потому что его бы все равно не убили. Он еще не успел стать думальщиком.

«Да, смерть обрели только думальщики, только официальные думальщики. Глупые расхитители не знают, что я тоже думальщик, просто не объявленный. Глупые расхитители ни черта не знают».

Пытаясь развернуться в прыжке, Ластен запутался в ногах, со вскриком свалился на землю и миг думал, что так и останется лежать, пропустит вереницу, пока сам переводит дыхание. Но следующий в очереди резко его пнул, пинал снова и снова, и Ластен со стоном поднялся на ноги. Вяло потрусил нагонять остальных, заливаясь потом и всхлипывая. Он знал, что не вернется из этого налета живым. Скорее всего, не вернется никто.

«Надо сбежать, укатиться во тьму, где меня не увидят, – может, пройдут мимо. Не могут задержаться и искать, нет; остальной веренице надо догонять, иначе подступ не удастся, точно. Чертовы глупые расхитители».

Но ему не хватало прыти, чтобы скрыться из глаз раньше, чем его нагонят и затащат обратно в вереницу, и он сам это знал. Да, чертовы глупые расхитители погибнут, взорвутся, сгорят – и толстяк думальщик Ластен погибнет вместе с ними, потому что не смог сбежать.

– Толстяк упал! – рассмеялся Крич, задирая ноги следом за Сулейрой. – Дайпелл его пнул, пнул, пнул, толстяк встал.

Сулейра задержался, злобно глянул ниже. Толстяк уже вернулся в