Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Если толстяк испортит мой подступ, убью, забью камнями, камнями, – пел Сулейра. – Да, как всех остальных, тоже сделаем его думальщиком. Ничего хорошего от всех думальщиков. – Он резко развернулся и скакнул выше по холму. Крич немедленно повторил за ним.

– Говорил же оставить его, оставить,– пел он.– Плохой плясун, да, ты прав, чертовски прав. Плохой для всех.

– Толстяк пляшет правильно, не то забью его камнями, – заявил Сулейра.

– Мы никого не забьем, если тоже будем мертвы. Плохой плясун, плохой подступ, плохо в хранилищах. Все погибнем из-за толстяка.

Сулейра замедлился в танце еще больше. Проковылял вперед, потом хихикнул и разразился исступленным смехом.

– Помедленней, полегче для толстяка. Полегче, чтоб не отставал, чтобы войти в хранилища как надо, сегодня без смертей. Ковыляй да ковыляй, обычный танец толстяка, – он снова хихикнул. – Чтоб без смертей в хранилищах, покажем чертову почти-думальщику, что хранилища на месте. Да, пусть сам поглядит, все как всегда, как всегда…

Крич мигом подскочил и подставил подножку. Их ноги спутались и оба повалились, стройный Сулейра – пластом, плечистый Крич – тяжело рухнув в редкую траву. Сулейра быстро перекатился и почти мгновенно вернулся на ноги. Крич закряхтел и тоже подскочил.

– Было плохо,– пропел он.– Слишком одинаково, плохо, паршиво. Надо хорошо, Сулейра, иди хорошо, иди хорошо.

Их догнал следующий в очереди и ловко опрокинул Крича, падая рядом, во всем повторяя за ними. Сулейра хохотнул, крутнулся и поплясал дальше вверх по холму.

– Да, сегодня идем хорошо,– пел он.– Пусть толстяк думальщик увидит, да, а завтра мы его забьем к черту, да.

И ведь все это без толку, без смысла. Ластен пыхтел и потел, стараясь угнаться за человеком перед собой, повторять каждое движение, каждый шаг, каждый поворот, прыжок или взмах; таково правило, когда расхитители поднимаются к хранилищам, и если не следовать им, то они все-таки помедлят, чтобы тебя убить. Без толку, без смысла.

Потому что это не имело значения. Весь ритуал танцевального подступа, распеваний, ведущих и наблюдателей… все это не нужно. Если налет удавался, расхитители мнили, будто покорили табу мастерством своей пляски, – и думали, что танцевали плохо, когда их встречали огонь, ослепление, смерти… но толстяк Ластен, учившийся на думальщика, знал больше.

«Черт, да, больше глупых расхитителей».

Расхитители могли подняться по холму и прямо – не петляющей змеиной вереницей, без скачков и плясок, без песнопений. Могли бы подойти к любому хранилищу без происшествий и войти… или надышаться газом, ослепнуть, погибнуть. Иногда налет обходил оборону Бессмертных, а иногда натыкался на опасность и смерть, но это не имело никакого отношения к танцам или ритуалам.

«Да, танцуй правильно – и войдешь, станцуй неправильно – и погибнешь. Глупо, глупо».

Народ Ластена был думальщиками – хранителями старых знаний… или того, что от них осталось. Они-то знали, что хранилища охраняются не проклятьями или демонами, не странными волшебными законами, которые судят и запоминают танцы поколений невежественных расхитителей. Нет, хранилища охранялись Бессмертными такими средствами, что уже не знали и сами думальщики… но не магией. Каждое хранилище было окружено тайными очами, и это они отбивали врага разным оружием. Одно – газ, другое – взрывы; это все понятно. Звук без звука – не так понятно, как и ослепляющий свет, но все это одно, все – единственная защита хранилищ.

Мир, сотворивший хранилища, уже давно ушел, разрушенный такими мощными бомбами, взрывами и газами, что от Бессмертных почти ничего не осталось. Они кричали и умирали, кричали и умирали, пока не осталась лишь горстка, прозябающая среди руин: их женщины вынашивали странных детей, их ослепляли земнозвезды, заполнившие все низины.

И теперь каждую весну, когда кончалась оттепель, народ долины устраивал службу по прошлому – и думальщики рассказывали историю.

Теперь человек перед Ластеном ковылял вразвалку, со смехом оглядываясь и проверяя, следует ли примеру толстяк. Ластен с одышкой ругался, но ковылял вслед, когда тот скакнул вперед и подставил подножку танцору перед собой. Оба растянулись на земле и поднимались с хихиканьем и смехом.

– Эй, толстяк, – напевал танцор впереди, – давай сюда, толстяк, твой черед уронить старого Шаркси. – И закружился, дожидаясь, посмеиваясь, издеваясь.

Ластен резко втянул воздух в легкие и бросился вперед что было мочи, чтобы подставить подножку. Но не рассчитал – почувствовал, как падает сам, теряет равновесие, увидел, как на лице Шаркси вдруг проступил гнев, и потом уже задыхался на земле, а Шаркси пробормотал «Сестрин сын!» и навалился на него.

Он был не таким уже тяжелым, но вышиб из Ластена оставшийся дух. Думальщик слабо стонал, почти не чувствуя ударов локтями Шаркси, когда тот скатился с него и вскочил.

– Чертов жалкий толстый Ластен, надо было тебе стать думальщиком, чтоб тебя тоже убили. Плохой танцор, чертовски плохой. Всех нас убьешь, да, но и мы можем убить тебя, убить Ластена, эй, убить толстяка, да? Да? Если не встанешь, толстяк, живо встал, живо!

И Ластен с трудом поднимался на ноги, а Шаркси выплясывал вокруг него, ругаясь и угрожая. Он встал с содроганием, и Шаркси пропел:

– Вот так, а теперь пляши правильно, пляши правильно… о да, а то убьем тебя, Ластен, и ты сам это знаешь, сам знаешь, а? – Рассмеялся, развернулся и поплясал выше, вслед за остальными.

Ластен провожал его взглядом сквозь красный туман, что сгустился вокруг головы думальщика, как алые земнозвезды. Он еще чувствовал внутри себя зудящую ненависть, обещание смерти, что было больше чем обещанием – Шаркси и правда хотел его убить. Ластен втянул воздух, и туман стал развеиваться – но вдруг из-под него вышибли ноги, когда следующий в очереди подскочил и подставил подножку ему. И снова толстяк оказался на земле, но в этот раз, подгоняемый страхом от того, что почувствовал в мыслях Шаркси, вскочил быстро и плясал, или ковылял, или плелся, шаг за шагом в веренице по холму.

«Больше никаких ошибок для Ластена, нет, – говорил он себе. – Для Бессмертных пляски не имеют значения, зато имеют для грязных расхитителей, кровожадных расхитителей, и тебя правда убьют, и неважно, от чего ты умрешь.

Но к черту их, к черту за то, что заставили идти, когда я сказал, что в хранилищах пусто».

И вот Сулейра был у ворот. Он слышал, раньше здесь была прочная стена, но ее практически разрушили поколения расхитителей, разворотили голыми руками, камень за камнем, и разбросали камни вокруг, скидывая или скатывая многие по склону вниз. В пятнадцати-двадцати ярдах справа виднелась яма, где плохой танцор устроил взрыв. От стены остались только ворота – два стальных столба, рябых и проржавевших от