Новые опасные видения - Харлан Эллисон

а в соавторстве с многолетним редактором Ace Дональдом А. Уоллхеймом работал над великолепной серией World’s Best Science Fiction (1965–71). Даже если бы Терри никогда пальцем не касался других антологий, одна эта серия сделала бы ему имя и принесла заслуженную славу в научно-фантастическом фэндоме. Ведь «лучшее» по версии Терри и Дона сразу же стало канонически «лучшим», как бы ни возражали другие редакторы.

В качестве писателя Терри написал роман «Повелитель войн Кор» (Ace, 1963) и в соавторстве – роман, который хотел бы забыть. Название той книги из мистера Карра не удалось вытянуть даже угрозами похищения и защекотывания до смерти его жены-писательницы, Кэрол, а значит, не считая пары знающих студентов в колледже Уильяма Рейни Харпера в Палатайне, штат Иллинойс, оно уйдет с мистером Карром в могилу и в отдел вышедших из тиража книг Monarch Books. Возможно, и к лучшему. Кто знает.

Также в качестве писателя он сочинил прекрасный рассказ «Танец Того, Кто Изменяет, и Троих», в 1969-м номинированный на «Хьюго» и «Небьюлу», хотя в первом случае его обскакал ваш редактор, а вторую премию забрала Кейт Вильгельм. Мистер Карр неустанно причитает по этому поводу, заявляя, что его поражение объясняется каким-то мрачным и безобразным заговором. Похоже, даже благородные редакторы не умеют проигрывать.

А теперь, Карр, что скажешь сам?

«Родился в Грантс-Пассе, штат Орегон, 19 февраля 1937-го, а значит, я старше тридцати, но еще не дошел до возраста, о котором сочинили первую назидательную историю. Еще это значит, что я Водолей или Рыбы, смотря какому специалисту верить. Вся моя жизнь отмечена такими неопределенностями, если вообще чем-то отмечена. Первые пять лет жил в холмах Орегона – это настоящая деревня: отец добывал золото на участке и все такое. После Пёрл-Харбора мы переехали в Сан-Франциско, где я и занимался большей частью своего вырастания. Два года в городском колледже СФ, где я еще до запуска „Спутника“ взял курс о космических полетах и узнал о метеозондах. Учеба в Калифорнийском университете в Беркли – в те времена, когда администрация упрекала студентов в апатии, ха-ха-ха. Я тогда тоже был в апатии, так и не получил диплом – вместо этого женился. Долго это не продлилось, и после разрыва в 1961-м переехал в Нью-Йорк, где, не имея профессии получше, пытался зарабатывать писательством. Сам удивился больше всех, когда распродал все, что писал, но по-прежнему голодал, потому что писал недостаточно – знакомая история. Полтора года проработал литературным агентом, но мне не понравилось, так что ухватился за шанс устроиться редактором в Ace Books, когда его предложил Дон Уоллхейм. Проработал там семь лет. Работа испарилась в 1971-м – вместе с немалыми кусками страны во время Великой рецессии, которая, судя по всему, была реальна для всех, кроме мистера Никсона.

Изначально открыл для себя научную фантастику, когда наткнулся на „Когда миры столкнутся“ Уайли и Балмера в школьной библиотеке, где искал учебник по астрономии; книгу по ошибке поставили не на ту полку, но я после прочтения не жаловался. Несколько месяцев спустя я нашел на городской свалке пару старых номеров Amazing Stories, и дальше только скатывался ниже. Попал в НФ-фэндом с двенадцати, стал одним из самых продуктивных фэнов-издателей, пока не лишился времени из-за профессиональных дел. Пять номинаций на „Хьюго“ за лучший фэнзин, но только одна победа – с журналом, где я был редактором вместе с покойным Роном Элликом. Позже номинировался на „Хьюго“ и „Небьюлу“ за лучший рассказ („Танец Того, Кто Изменяет, и Троих“), но в обоих случаях проиграл грязным политикам. Это не печатайте.

190 сантиметров, 84 килограмма, каштановые волосы, карие глаза, без особых примет, не считая двух углублений за ушами из-за родов со щипцами; но их найти сложно, если я сам не покажу, поэтому они бесполезны для досье ФБР, если такое есть. Женат уж десять лет на Кэрол Карр – она красивая, сексуальная, веселая и умудряется писать даже меньше меня, а так еще попробуй. Что еще хотите узнать?»

Между прочим, Терри сообщает мне – и вам,– что больше не будет редактировать World’s Best Science Fiction с Дональдом Уоллхеймом, но откроет новую серию «лучшего» в Ballantine Books.

Озимандия

Терри Карр

Они вышли из земнозвезд, скача и хохоча, завывая и пихаясь, голося в ночь странные нестройные многоголосые песнопения. Они миновали метки и обошли их дважды, все еще хихикая и распевая, и выстроились в неровную вереницу, что вилась в холм, точно змея. Путь от меток до границы занял десять минут, не больше пятидесяти шагов пешим ходом – но то были и не пешеходы, а расхитители, а у них свои законы.

Возглавлял их Сулейра, потому что плясал лучше всех – всех изящней, и быстрее, а что самое главное – всех изобретательнее. Каждый подступ к хранилищам должен был отличаться от прежнего, и если наблюдатель – всегда идущий вторым в веренице, – замечал знакомый ритм, его делом было подставить подножку ведущему, или толкнуть, или пнуть, или как угодно переключить в новый ритм или направление. Те налеты, когда ведущий выдумывал много новых вариаций, а наблюдатель подтверждал, что не было повторений из прошлого, считались успешными. А если не справлялись ни ведущий, ни наблюдатель, тогда-то и начинались взрывы, ослепления, газы, иногда звук без звука, а значит – смерть.

Но сегодня Сулейра был в хорошей форме, и это признавал даже Крич, наблюдатель.

– Иди хорошо! – распевал он. – Иди хорошо, хорошо, хорошо, иди хорошо. – И подставил Сулейре подножку, но лишь понарошку, и кружился на месте, пока ведущий не вскочил и не продолжил.

– Наблюдателям легко, да, легко, – пел Сулейра. – Легко пихать ведущего, без причин; без чертовых причин. – Он сделал два шага назад и крутанулся, едва не съездив Кричу ногой по зубам. – В другой раз – с причиной! – пропел он и рассмеялся.

Позади него Крич крутнулся, чуть не врезав предыдущему в веренице, и тоже рассмеялся; затем это повторил третий, и так удар со смехом прокатились до подножия холма, колыхаясь в темноте. Сулейра, стройный, изящный и темнобородый, скользнул, сделал три прыжка, потом прокатился по земле – всегда направляясь вверх, к хранилищам. Те высились черными и далекими на фоне ночного неба, на гребне холма: зазубренные кладовые тьмы.

– Подумаешь! – ответил Крич. – Подумаешь, Сулейра, подумаешь, ведущий. Иди хорошо, иди плохо – без разницы. – Он прокатился вслед за Сулейрой, и в кармане его протертой рубашки тихо зазвенели колокольчики. – Ты слышал, сказал он, какая разница.

– К черту, да! – пел Сулейра. – К черту да, к черту толстяка, какого черта он знает. – Он ненадолго замер, вытянувшись на цыпочках, чтобы заглянуть