15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

Казарма у Царандоя бедненькая. Не такая, как в фильме «Офицеры», но лучше ненамного. Когда выгрузили нас и приступили к барахлу с трофеями, тройка местного начальства подошла поприветствовать. Ну точно, блин, у них командиров по ширине морды выбирают. Едва афганец открыл рот, то удивил не довольно слабым акцентом, а мечтой любого правоверного цыгана — у него, наверное, абсолютно все зубы были золотые. Красавчик.

Нам предложили помыться-пообедать, но я настоял на перевязке Арашева в нормальных условиях. Отправил на помывку девчат, а сам пошел за местным медиком в его хоромы. И сразу же мне захотелось одновременно завыть и выругаться. Понятно, что хлопчик тут ни при чем, он рад был поделиться всем, что у него есть. Вот только не было у него почти ни хрена. Биксики коцаные, стерилизатор такой древний, что я бы рядом с ним, пока работает, старался не находиться. Ну, и остальное, бедненько и скромно.

Я снял гимнастерку, бросил в угол — один хрен ее только стирать. Умылся и после этого обработал руки. Местный эскулап, скорее всего, санинструктор, по-русски говорил примерно как я на пушту. И на дари тоже. Саляма-алейкум — алейкум-асалям. Впрочем, мы с задачей разобрались. Пока я плюхался, он всё подготовил, повязку снял.

Да уж, товарищ Арашев, нога твоя прямо визжит уже, что ей срочно надо в госпиталь. Края покраснели, сукровица вроде как попахивать начинает. В медицине любое сомнение надо записывать в пассив, потому что запах был еще сильно сомнительный. К счастью, у парня нашлись и антисептики, и бинты, так что я там всё промыл фурацилином, края — перекисью, а потом смазал самым ходовым военным лекарством — спиртовым раствором бриллиантового зеленого. И уколол пенициллином, даже не просроченным. Других антибиотиков у Царандоя здесь не было всё равно.

— Что у меня там? Все хреново?

Майор очнулся, посмотрел на меня мутным взглядом. Я только заковыристо выругался. Вспомнил все — первую мировую, вторую, вторжение в Афган.

— Это не вторжение! — строго мне выговорил Арашев. — Мы здесь по просьбе законного правительства.

— После того, как незаконное — Амина — грохнула Альфа?

— Откуда ты знаешь про Альфу?

— Болтали в самолете лейтенанты, — отмазался я.

— Амин стал нелегитимный после того, как приказал удавить Тараки!

Зашибись разговор пошел. Майору могут ногу отрезать, а он про легитимность задвигает. Тараки какой-то… Я хотел отмолчаться, но не тут-то было.

— Если бы нас тут не было — тут были бы базы США. Амин уже пригласил американских советников, и те выбирали места под пусковые шахты!

— Ну а мы бы на Кубу обратно завезли ракеты — отвечать надо соизмеримо.

— Никто бы уже не дал на остров через полмира тащить ракеты, — майор покачал головой. — Теперь все со спутников видно, любой корабль пасется круглые сутки.

— Разве нельзя было поддержать местную оппозицию Амину? Оружием, деньгами…

— Какая оппозиция, лейтенант?! Тут всего одна партия с двумя якобы фракциями, «хальк» и «парчам». Да всякие исламисты в деревнях. В основном имамы при мечетях и их огромные семьи. Им, кстати, американцы сейчас через Пакистан и засылают оружие и деньги.

— Так что же делать?

— Если бы я знал, — Арашев тяжело вздохнул, поморщился. — Эти горы невозможно контролировать. Перевалы мы худо-бедно закрыли, но наше слабое место — конвои. Их легко клевать из засад. А без конвоев — нет снабжения. Раньше перевозки эффективно прикрывали боевые вертолеты, теперь сам видел — у бородатых есть китайские ПЗРК. Что делать — ума не приложу. Ну да ладно, теперь это не моя головная боль. В Союз, к семье… Комиссуют поди, эх… ребят жалко, как они без меня?

— Уж как-нибудь.

— Вот именно, как-нибудь — это считай ты сдох тут…

Я померил майору температуру. Она не радовала, тридцать восемь и два. Не скажешь уже пренебрежительно на вопрос коллег: «Да ерунда там, субфебрилитет». Давление держит, сто десять на семьдесят, пульс соответствующий, сто шесть. У меня, кстати, тоже сердце стучит за сотню, и температура тридцать семь ровно. Всё-таки перегрелся немного. Голова трещит, во рту сушняк…

Майор перенес очередную экзекуцию стоически, даже не ругался. Спросил еще раз, как там рана. Опытный. Потребовал бинты грязные показать. Но я ограничился устным ответом. Его понять можно, бегая по разным экзотическим местам, экспертом по гнойной хирургии становишься быстро, и оттенки запаха из раны начинаешь интерпретировать покруче дипломированных специалистов.

Тут и золотозубый командир нарисовался. Местный эскулап, от которого толку было меньше чем ноль, быстренько исчез, будто его тут и не было никогда. Понимание важности вертикали власти у них, наверное, из мамкиной сиси впитывается. А я задержался слегка, нанося завершающие штрихи. К тому же я тоже немного начальство, хоть и мелкое, да и Царандой мне ни разу не указ. Поэтому и услышал новости про вертушку, которую снарядят за нами в самое ближайшее время.

А остальное мне и неинтересно было. Поэтому я вежливо попрощался и отбыл для приема водных процедур и пищи.

* * *

Если честно, то обратно в вертолет залезать было стремно. И, похоже, не одному мне. Девчата тоже переминались с ноги на ногу и смотрели на зеленый корпус с опаской. Но я наступил на горло собственной песне, первым полез внутрь. Всё равно другого транспорта нет и не предвидится. Трофеи и без нас загрузили два прапора с суровыми лицами хозяйственников. И фельдшер с чемоданом там тоже имелся, хотя делать ничего и не пришлось: клиент обезболен, транспортная иммобилизация присутствует, и не из подручных материалов, а из лестничной шины имени товарища Крамера, довольно ловко согнутой по размерам афганцем Рашидом.

И внутри женская часть нашего коллектива сбилась в кучку, все как одна сцепили зубы и сохраняли напряженное выражение лиц. Фурцева даже смочила щечки слезами. Тоня, заметив — достала платок и вытерла, попутно попеняв:

— Ты в армии!

Ага. «You in the Army Now», — пропел я про себя. Прям все как в песне — vacation in a foreign land. То бишь «отдых» в чужой стране. Ни в чем себе не отказывайте.

— Я домой хочу! К маме.

Блондинка опять залилась слезами.

Я посмотрел на Ким. Та терпела все стоически. Даже умудрилась мне подмигнуть.

— Не вздумай маме ничего сообщать! — воспитывала Фурцеву Тоня. — Она с ума сойдет. Только хуже будет.

— А я хочу уволиться!

— Демобилизоваться.

— Да, демобилизоваться!

Дегтярева что-то зашептала медсестре на ухо. Не бином Ньютона, что именно… Жалуйся врачам на все сразу, боли в груди, животе, глядишь, как и Арашева, комиссуют. Только