Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

я вижу по ним, что перца в пирог ухнули до неприличия много. Болезнь богатых столов этих времен — специй бухают с избытком, чисто ради понтов. Вот она, деформация профессиональная — чешутся руки, хочется все это непотребство исправить!

Приветствие и тосты Государя были такими, словно пустота за главным столом на том месте, которое раньше занимал старший Шуйский, не притягивает беспокойные взгляды. Царь говорил так, словно совсем ничего не случилось, и это было для собравшихся страшнее всего: вот так, за пару часиков, из самого бытия вычеркнут так, словно и не было тебя никогда.

На меня Государь старался не смотреть — вредный он, Грек, аж через дверь орал, мешал Царю отыгрывать хорошего и ни о чем не ведающего. Хрен там — простое молчание монарха порой действеннее оформленных по всем правилам Высочайших указов. Не простил Иван Васильевич Шуйским обид давних, просто отогнал подальше до времени. И я, будь оно не ладно, отчасти признаю разумность его действий. Лучшего момента, чем сейчас, может уже и не представиться — пока на Руси царит эйфория от эпичной победы, пока войска и народ с лояльной частью элит готовы за Царем хоть в Ад идти, можно позволить себе очень многое с приемлемыми последствиями. Кто рыпнется теперь? Только совсем умалишенный, а таких в главах знатных родов не водится.

Глинские, как и остальные, делали вид, что все нормально, но старались держаться поближе друг к дружке, как бы показывая уверенность и сплоченность рядов. Трубецкие сидели прямо, почти неподвижно, кушали мало, но часто смотрели на Государя чуть ли не с открытыми ртами. Как ученики, боящиеся навлечь на себя недовольство учителя.

Страх. Липкий, тягучий, пахнущий холодным потом и заставляющий почаще выливать в глотки содержимое кубков. Страх, который заставлял держать ушки на макушке и осторожно озираться, пытаясь вычислить обновленные расклады при Дворе и свое потенциальное в нем место. Лишь бы не превратиться в пустые стулья как Шуйские!

Рожа Ричарда Ченслера мне неожиданно понравилась. Будучи чужаком, страха он не испытывал, но разборка незамеченной не осталась — бывалый моряк понимал, какая нынче погода при дворе, и явно получал от этого удовольствие.

Первая перемена блюд прошла неплохо, но мёд — двух видов, пряный-коричный и обыкновенный — подали рановато, особенно первый вид: забивает вкусовые рецепторы и мешает наслаждаться блюдами. Жаркое из телятины мне понравилось, но соус слишком густой — полагаю, из-за отсутствия поляка-повара. Кстати…

— А че с поваром-то польским? — спросил я сидящего рядом Данилу.

По должности сидит.

— С кем? — не понял он.

— Спроси, пожалуйста, Никиту, и тебе бы повязку сменить, — кивнул на парочку кровавых пятен на столе.

— Далась тебе моя рука, — поморщился от ненужного на его далекий от понимания медицины взгляд совета, но сидящего неподалеку Никиту все же спросил и передал мне ответ. — В яме сидит.

Надо бы достать бедолагу, а то вон как муки в соус бахнули, он же за ложкой что клейстер тянется!

Сладкое подали уместно, в нужный момент, когда Государь с Государыней все аккуратненько, по небольшому кусочку, перепробовали, а гости нормально пожрали горячего с закусками и салатами. Пастила, орешки в меду, сушеные фрукты. Однообразно — здесь бы кислинкой сдобрить, клюквой например, или хотя бы яблочками.

Три четверти зала к этому моменту изволили нажраться, но даже это не особо поколебало ту еще атмосферу: стоило кому-то неосторожно гоготнуть громче тихонько тренькающих на лютнях в дальнем уголке музыкантов или хотя бы шумно опрокинуть бокал неосторожным движением руки, как он тут же вжимал голову в плечи и начинал озираться.

Хрустнув медовым орешком, Иван Васильевич «заметил» непорядок в зале. Медленно, демонстративно, напугав этим до усрачки большую часть зала и заставив заткнуться музыкантов, он поднялся на ноги и гротескно-удивленно спросил:

— Чего это вы, други мои, сидите аки на поминках?

Окинув взглядом резко протрезвевшие, напуганные и невозмутимые (у нас с Захарьиными и англичанами) рожи медленным взглядом, он продолжил вопрошать?

— Яства мои вам не любы? Али музыканты плохи стали?

Из «музыкального» уголка послышался звук лопнувшей струны.

— Или?.. — он постоял в «раздумьях» с минутку. — Без Петьки Шуйского веселье не идет?

Как же ты хорош, царская твоя морда! Если абстрагироваться, я сейчас из первых рядов наблюдаю великолепнейшую демонстрацию силы и знаменитое юродство Ивана Васильевича. Недостаточно, чтобы простить совершенно бессмысленное кровопролитие, но достаточно, чтобы начать гордиться лично полученными от Государя Всея Руси побоями.

Что ты как маленький, Гелий? Друзей нашел, лубочных Православных русичей, у которых мудрость и честь сочится словно кровь из Данилиной руки? Какой-то он бледный…

— Нет, так еще хуже стало, — продолжил перформанс Иван Васильевич и тихо поставил кубок на стол. — Вижу — помешал я вам. Сидите. Пируйте. А мне нынче не до веселья! — артистично махнув рукой, он заставил подбитый мехом плащ красиво взвиться в воздух, и, взяв Царицу за руку и не дав никому опомниться, он покинул зал так же, как вошел — через дверку в стене позади его трона.

— Бах! — громко упал лицом в тарелку Данила и начал сползать на пол.

— Богатырь хренов! — с удовольствием обругал я его за деланную стойкость и бросился помогать.

Хоть бы обрубки перетянули, горе-лекари?

Глава 12

Интересно получается — в поход мы с Захарьиными одинаково докторов брали, и опыт те получали вроде бы одинаковые, и с самими Захарьиными (а тем более с Государем) я разговаривал неоднократно, имею на руках конкретную и очень репрезентативную статистику по проценту выживших «трехсотых» на столах моих и чужих эскулапов, но… Но им как-то не интересно оказалось своим врачам командовать у моих учиться — регалий-то у «ихних» поболее оказалось.

Что ж, тут каждый сам себе злобный Буратино — очень быстро «натянуть» медицину на всю Русь не получится, это очень долгий процесс, и лучшее, что я могу сделать — это через пару лет, когда поместье мое окончательно на ноги встанет, основать и запустить в работу первый медицинский университет Руси.

Бессознательного Данилу я вчера забрал с пира и увез в Мытищи. Нехорошо так-то, у меня еще кухонно-бухгалтерские дела остались, но никуда не денутся — жил без меня Двор Государев, и еще поживет, пока я спасаю остатки руки его Дворецкому.

О плохом состоянии последнего говорит хотя бы то, что всю дорогу — в случае необходимости тащить телегу это часов пять при