Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

хорошем ходе — он оставался в бессознательном состоянии. Рану я еще в Кремле, командуя тамошними лекарями, размотал, и понял, что дело плохо. Ну как «плохо» — думаю, у Данилы и без меня были некоторые шансы выжить, но я решил, что накопившейся кровопотерей — часов шесть по капельке Дворецкий Всея Руси «вытекал» — беда не ограничится: лекари его себе даже труда извлечь из ранок остатки костей не дали, и даже не промыли нормально. Полагаю, пока кровило, потенциальная зараза закрепиться в ранах не могла, но теперь, когда кровотечение остановлено, может и загнить.

Надо будет подсуетиться на тему дежурного медика, которого буду на всякий случай таскать с собой. Вот вообще доверия к Захарьинским нету! Даже еще в Кремле ими полученное от Никиты указание делать как Грек велит заграничных профессионалов не смутило, и они добрых минут десять саботировали процесс спорами. Напугав младшего Захарьина тем, что Данила такими темпами помрет, я злорадно охарактеризовал их медиков «дурачками книжными», временно привел Дворецкого в чувство адской болью от моей неумелой промывки спиртом его ранок (к счастью, он почти сразу вырубился обратно), потом наложил жгут тупо перед кистью (лучше раз в часик ослаблять буду, авось не вытечет вся жизнь), уложил на телегу и повез к себе. Никита, само собой, братика в беде бросить не захотел, поэтому поехал с нами.

Путь я коротал запугиванием младшего Захарьина неисчерпаемым списком проблем, от которых может загнуться старший:

— Лихорадка, заражение крови, от гнили, от столбняка, от истощения, от гангрены…

Большая медицинская энциклопедия — это главный сборник ужастиков в истории человечества!

И, само собой, высказывал недовольство их, Захарьинским, поведением:

— Дубы вы, при всей любви моей к вам, Никита, и лекари ваши такие же. Помнишь, сколько раз вы с Данилой от меня аки от мухи назойливой отмахивались?

— Помню, — вынужден был признать он.

— А теперича — вон, брат твой от собственного дубоумия помереть может, упаси-Господи!

Перекрестились.

— Сидел, терпел, показывал силушку духа богатырскую. Полвека прожил, столько всего повидал, а все туда же — со стойкой каменной рожей сидел да вытекал себе потихонечку.

— Данила — он такой, да, — со вполне понятной гордостью за старшего брата кивнул Никита. — А эти чего за нами поперлись? — с недовольством посмотрел в хвост нашей колонны.

Англичане тоже с нами увязались.

— А это я с ними про торговлишку поговорю, — объяснил я. — Много у меня диковин нынче, пусть посмотрят, так сторговаться проще будет.

— Данила помирает, а ты про торговлишку, — расстроился Никита.

— И ты когда помирать будешь, я про торговлишку думать буду, — пообещал я.

— Данила персты отдал за то, чтобы ты, Грек наш сердобольный, поменьше о Шуйских горевал, — напомнил он.

— И на стене мы с Данилой супротив всей Степи стояли, — кивнул я. — Все помню, Никита. Видишь же — к себе его везу, потому что в иных местах и впрямь помереть может. За все добро, что от людей к себе вижу, стараюсь добром и платить, да с прибытком.

Поняв, что перегнул, Никита поморщился, не нашел в себе сил извиниться и сделал вид, что ему срочно нужно о чем-то потолковать со своими дружинниками, отъехав от меня, чтобы не возвращаться до конца пути.

Доехали нормально, время от времени ослабляя Даниле жгут и давая крови немного вытечь и напитать уцелевшую часть руки. Перепуганная чем-то супруга встретила меня у входа в двухэтажное прямоугольное бревенчатое здание с табличкой «Поликлиника».

У нас везде таблички.

— С возвращением, любимый муж мой, — София как положено поприветствовала главу семьи поклоном, но на ее лице читались далекие от радости воссоединения эмоции. — Могу ли я поговорить с тобою?

— Привет. Потом, надо Данилу спасти, — спускаясь с лошади, ответил я. — Ступай в терем, об ужине нам с Никитой и англичанами позаботься.

Патриархат, если ты мужик, штука прекрасная — жена поклонилась и покорно ушла в терем заниматься своими обязанностями, не став компостировать мне мозги прилюдно. Но не обольщаюсь — объясняться придется долго и не один день. Если, конечно, грубой физической силой не убедить помолчать, но это точно не ко мне.

Благодаря ушедшему вперед гонцу, сменившему в середине пути лошадь на предусмотрительно мной размещенной с благословления государственного аппарата почтовой станции (скоро и трактир к ней пристроим, маршрут будет не сильно длинный, но многолюдный, как минимум покушать русичи с удовольствием будут останавливать — кухня-то «греческая», особо вкусная), к приему пациента все было готово. Одетые в белые халаты изумляющего средневековых русичей образца врачи малой квалификации аккуратно уложили Данилу на носилки и потащили внутрь.

Внутренние помещения качественно побелены во славу стерильности. У входа обязательно нужно переобуваться в чистые, после каждого использования стирающиеся тапочки. Запах еще хуже хлорки: смесь щелока, спирта и уксуса.

Длинный коридор с накрытыми белыми тряпицами скамейками и двери по обе его стороны. Ну поликлиника! Посетителей встречает гардероб, открытый даже летом. Сидят здесь двое: крепкая пятидесятидвухлетняя старушка Матрена и десятник Василий. Цель последнего — заставлять посетителей надевать выдаваемый Матреной халат и снимать грязные шмотки. Должность считается очень почетной: услугами поликлиники успела воспользоваться не одна сотня человек, и все понимают, насколько она важна.

Пока Данилу несли по коридору в «неотложную хирургию», я, остановив Никиту рукой, объяснил:

— Дальше в пылище и грязище нельзя, пойдем переоденемся, — и повел младшего Захарьина в служебную дверь в раздевалку для «випов». — Верхнее сымай, исподнее можно оставить, — добавил инструкций и принялся переодеваться сам, в белые штаны и белую рубаху с белой же шапочкой и медицинской маской.

— Чудно́, — растерявшийся от удивления и уставший после долгой скачки, сдобренной «скачкой» эмоциональной Никита не нашел в себе сил перечить и открыл украшенную серебряной вязью (для «випов» же!) дверь дубового шкафчика.

Переодевшись, мы отправились вдоль коридора. Никита хотел побыстрее, но я придержал его за руку:

— Зачем у лекарей над душою стоять? Не спеши, дай им сделать свою работу. Лука Савельевич — одна из удачнейших моих находок. Настоящий самородок из Пскова. Он был хорош уже тогда, когда мы познакомились больше года назад. Он ходил со мною в поход и сохранил жизни и конечности сотням людей.

— Лишь бы Данила не помер, — с трогательной надеждой вздохнул Никита.

— Но Лука Савельич только помогает, — продолжил я. — Заниматься рукой Данилы будет Семен Андреевич. Он