Самозванец - Виктор Коллингвуд

Мое спасение явилось в лице Архипыча. Старик, выскочив на палубу, оттолкнул академика живописи. Всё еще зеленоватого цвета от морской болезни, слуга увидев мокрого барина, мгновенно забыл о собственной тошноте.

— Батюшка, Фёдор Иваныч! Да что ж это делается-то⁈ — взвыл Архипыч на всю палубу. — Я ж ему только с утра чистое белье выдал! Сюртук аглицкого сукна, сторублевой цены! А он в ем — шлеп! — как легавая собака за уткой в болото!

— Архипыч, не ори… — поморщился я.

— И ладно б за уткой! — не унимался старик, хватая меня под локоть и утаскивая в сторону кают. — А то за каким-то чумазым охламоном! Батюшка, Федор Иванович, ну вы ж граф, а не рыбак какой! У вас в деревне своих Гришек да Петек пруд пруди, хоть каждый день в реке топи! Идемте в тепло, Христа ради, пока вас чахотка не прибрала! А сапоги-то что, утопли?

Мы пошли было к каюте, но путь нам преградил Карл Эспенберг — судовой лекарь. Бесцеремонно отстранив причитающего слугу, он цепко заглянул мне в глаза, оттянул веко и быстро прощупал пульс на моем ледяном запястье.

— Воду в легкие брали, граф? Дышать больно? — по-деловому, без всяких сословных расшаркиваний осведомился доктор.

— Нет, — я с трудом разжал стучащие зубы, стараясь изо всех сил не прикусить язык. — Только глотнул немного…

— Жить будете. Но переохлаждение сильнейшее. — Эспенберг обернулся к моему слуге и сунул ему в руки пузатую бутыль темного стекла. — Раздеть догола и растереть камфорой. А затем — вот это, внутрь и снаружи. Чистейший спиритус вини. Спирт, проще говоря. Если до утра начнется жар — немедленно зовите меня.

Через пять минут в моей тесной каюте, прямо под жерлом молчаливой пушки, Архипыч сорвал с меня мокрое сукно. Он откупорил выданную доктором бутыль с «шпиртус вини» и, не тратя времени на рюмки, щедро плеснул пахучую жидкость себе на жесткие, мозолистые ладони.

— Терпите, батюшка! — крякнул он и принялся с остервенением натирать мне грудь и спину, сдирая кожу едва ли не до мяса.

Я терпел ровно полминуты, потом перехватил его руку.

— Вот ты вроде старый человек, Архипыч. А все учить тебя надо! — ласково пожурил я старика, забирая бутылку и делая хороший глоток прямо из горла. Архипыч охнул. То ли от возмущения, то ли от зависти.

По пищеводу прокатился жидкий огонь, взрываясь в желудке теплом. Я с шумом выдохнул, чувствуя, как уходит дрожь, а на смену ей приходит приятная, тяжелая усталость.

— Вот как надо. Чего добропереводить.

Приятное тепло от выпитого спирта еще только начало расходиться по жилам. Тут я вспомнил про своего «крестника». Пацан сказал — пацан сделал. Торопливо накинул сухой сюртук, прихватил бутыль с остатками спирта и вышел из каюты.

Ефимку я нашел в матросском кубрике на нижней палубе. Он сидел на рундуке, завернутый в два колючих шерстяных одеяла, и мелко трясся, стуча зубами так, что казалось, они сейчас они раскрошатся. Только тут я осмотрел спасенного. Молод, худощав, простодушное курносое лицо. Увидев меня, он попытался было вскочить, но я жестом усадил его обратно.

— Ладно, сиди, утопленник. Я ж тебе обещал лекарство, — я достал металлическую кружку и плеснул на донышко прозрачной огненной жидкости. Ефимка недоверчиво понюхал кружку и отшатнулся.

— Ваше сиятельство… дык это ж чистый огонь! Он же мне всю нутрю сожжет! — Не сожжет, если пить по науке, — усмехнулся я, включая опытного наставника.

— Смотри сюда и запоминай, пока я добрый. Значит так: сначала делаешь полный, глубокий выдох. Выдохнул? Теперь залпом вливаешь это в себя. Глотаешь. И сразу же делаешь медленный глубокий вдох носом, а выдыхаешь через рот. Понял? Именно так. Иначе все легкие себе выкашляешь!

Матрос неуверенно кивнул.

— Ну, давай. За твое второе рождение.

Ефимка зажмурился, с шумом выдохнул весь воздух из легких и мужественно опрокинул кружку. Его кадык дернулся. Он послушно втянул воздух носом, шумно выдохнул ртом… и его глаза полезли на лоб. Но кашля не было. Вместо этого бледное лицо парня стремительно начало розоветь, а крупная дрожь стала униматься.

— Итить-колотить… — благоговейно просипел он. — И правда… Как солнышко внутрях взошло. И горло не дерет! Спаси Бог вашсясьво, Фёдор Иваныч! Век не забуду науки вашей!

Я только хмыкнул, забирая кружку.

— Тут, братец, главное дело — тренировка. Как и в плавании.

Ночью меня накрыло.

Сначала — мелкая, противная дрожь, которая не унимала ни спирта, ни два одеяла, ни тулуп, которым Архипыч укутал меня всего на поверхности, как младенца. Потом — жар. Лоб горел, во рту пересохло, а в черепе раскачивался чугунный маятник. Пушка в вентиляции каюты двоилась и троилась, и в Бреду мне казалось, что все три целятся мне в голову.

Архипыч, забывший про собственную морскую, сидел рядом на сундуке и менял мокрые тряпки от болезни на лбу. Бормотал молитвы. Крестился. Привычная программа.

Под утро жар отпустил, сменившись тяжёлой, ватной слабостью и чудовищным насморком. Я лежал в гамаке, гнусаво дышал ртом, и чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку, а потом неаккуратно собрали обратно. Балтика выставила счёт — и счётчик оказался нехилый. Как же хорошо, что я молод и силен. В прежнем теле не обошлось ыб без какой-нибудь гадости типа простатита.

Эспенберг заглянул в утро, пощупал пульс, взглянул в горло и вынес заключение:

— Горячка миновала. Крепкий организм, граф. Но сутки надо полежать. Без разговоров.

Сутки. Целые сутки в деревянном гробу под пушечным стволом. С потолка капало, у переборкой храпел Левенштерн, а из-под «двери» тянуло сквозняком и курятником. Курорт.

Ближе к полудню парусина, заменявшая дверь, зашевелилась, и в каюту бочком протиснулась Ефимка. Чисто умытый, с повязкой на лбу, в сухой матросской тужурке — живой и здоровый. В руках он бережно нес дымящуюся жестяную кружку.

— Вашество, Фёдор Иваныч… Вот, с камбуза принёс. Сбитень-с. Кок для вас заварил с мёдом и лимоном. Сказал — от простуды первейшее средство.

Я приподнялся на локте и взял чашку.

— Спасибо, Ефим. Живой, стало быть?

— Живой, вашесяс-во! Благодаря вам, — парень шмыгнул носом и потупился. — Я тут это… Ежели чего надо будет — вы только скажите. Я мигом. Воды принесут, или чаю, или там… Чего прикажут.

— Пока — ничего. И, Ефимка… —