Самозванец - Виктор Коллингвуд

Плеснул воду из кувшина себе в лицо. Жидкость оказалась с отчётливым привкусом дубовой бочки, в которой до воды явно хранили тухлую солонину. Или хуже. Вспомнил тропический душ в пномпеньском отеле — три режима напора, подогрев, гель с ароматом лемонграсса. Тихо застонал. Через месяц я буду вспоминать этот лемонграсс как первую любовь.

— Барин, — Архипыч воровато оглянулся и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — А нужник-то где? Я у матросиков пытал — смеются, ироды. Говорят, на корме, «штульц» какой-то. Это что за зверь?

Хороший, экзистенциальный вопрос. Главное-актуальный.

— Пойду, поищу! — обнадежил его я и отправился на поиски.

Так называемые штульцы обнаружились на корме. Деревянная дверца, за ней — крошечный дощатый пенал, эргономично нависающий над бушующим морем.

Зашел осторожненько внутрь, и моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после». Вдоль стенки — деревянная скамья с вырезанной дыркой. А под дыркой — свободное падение в открытый океан. Рёв воды, белая пена, брызги. Всё это бушевало прямо под тем местом, которое в приличном обществе стараются не упоминать.

Сел. Из дыры мгновенно ударил ледяной балтийский сквозняк. Природное биде с температурой плюс пять градусов по Цельсию. Суровая полярная экспедиция для мягкого места. вцепился в край скамьи и задал себе вопрос, который не возникал ни разу за всю предыдущую жизнь: а если сильно качнёт, и я вывалюсь? Утону в толчке… Нет. Стоп. Не задумывайся.

Короче, выбравшись из штульца на палубу, я чувствовал себя ветераном, пережившим боевое крещение. Посмотрел вверх….И тут меня накрыло. Вот это да!

Огромные белые паруса, туго надутые ветром, уходили в свинцовое небо ярусами. Они хлопали, гудели, тянули тяжёлый корпус вперёд с упрямством ломовой лошади. А такелаж… Сотни канатов, переплетённых в безумную паутину. Выглядело это как серверная после землетрясения. И при этом каждый канат — на своём месте. Идеальный порядок, замаскированный под абсолютный хаос.

Босые матросы порхали по вантам, как профессиональные акробаты. Один висел на самом конце длинной реи на высоте пятого этажа и деловито вязал узел. Ветер рвал на нём рубаху. Одно неверное движение — и пятнадцать метров свободного падения с гарантированным летальным исходом. Никакой страховки.

Я машинально огляделся по сторонам, ища взглядом спасательные круги, пробковые жилеты, верёвки с поплавками. Хрен там плавал. Из спасательных средств на шкафуте сиротливо громоздился один-единственный баркас. Одна крупная лодка на семьдесят человек!

Смешно. В прошлой жизни мне приходилось бывать на яхтах — не моих, бизнес-партнеров или крупных инвесторов -и прекрасно знал: у парусника нет педали тормоза. Чтобы подобрать упавшего, нужно убрать паруса, развернуться, лечь в дрейф. Это займёт добрых полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько может и не протянуть. Упал — считай, покойник.

Вернувшись в каюту, увидел, что слуга готовит бритвенные принадлежности. Неловко балансируя на шатающейся палубе, Архипыч извлёк из баула опасную бритву, помазок и мыло. Горячей воды на камбузе он, по его словам, добился «чудом и лестью» — выпросил у кока половину жестяного чайника.

— Задерите подбородочек-с, — привычно прошамкал он, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Это действие и в спокойной обстановке вызывало у меня оторопь. А корабль-то качает!

Бритва чиркнула вправо. Я дёрнулся влево. Архипыч, хватаясь за переборку, плюхнулся мне на колени. Мыльная пена полетела на пушку.

— Архипыч, ёпт! Ты мне ухо чуть не срезал!

— Виноват-с, барин! Волна, окаянная!

Второй заход. Лезвие коснулось щеки — и палуба ушла из-под ног в другую сторону. Бритва поехала вниз, оставив на скуле тонкую алую полоску.

— Ай!

— Не шевелитесь-с! — взвыл Архипыч, вцепившись в мой подбородок, как утопающий в бревно. Глаза его были зажмурены. Он брил меня вслепую, неожиданно, полностью верив в результат Провидения.

— Ты хоть глаза открой!

— Не могу-с! Как открою — всё кругом плывёт, и мутит-с!

Корабль издевательски подкинул нас, как злая нянька — колыбель с нелюбимым младенцем. Архипыч елозил бритвой по моей физиономии, зажмурившись и шёпотом читая «Отче наш». Я сидел, вцепившись в край сундука, и тоже молился. Только молча и матом.

К завершению процедуры на моем лице было три пореза, на полу — лужа мыльной воды, а на лафете пушки — отпечаток Архипычевой пятерни. Зато выбрит. Почти.

— Готово-с, — Архипыч отступил, утирая пот и крестясь. — Ежели завтра опять бриться, — упреждайте загодя. Я хоть помолюсь вечером за ваше здравие!

Наш милый разговор вдруг прервал звон корабельного колокола: Бамм! Бамм! Бамм!

Это отбивали склянки. Восемь ударов. Систему склянок я пока не вкурил. Ещё один пункт в список «что надо выучить, чтобы не выглядеть идиотом». Вышел на палубу, окинул ее взглядом, как доброй знакомой, кивнул корове.

— Граф! — окликнул меня мичман из вчерашних собутыльников, кажется Ромберг. — Извольте завтракать! Господа офицеры уже за столом-с!

Я бросил взгляд на матроса на рее. Пацан беззаботно болтал ногами над бездной. Ему не было страшно, он в этом вырос. Опасная, смертельная, но привычная среда обитания. Привыкну ли я, до того как меня смоет волна или зарежет изверг с бритвой?

Оптимизм, Федя. Оптимизм.

На этой мысли я пошёл завтракать.

* * *

Кают-компания располагалась на корме, под шканцами. Я спустился по трапу и тут же приложился лбом о притолоку. Звук получился сочный, гулкий — как удар в корабельный колокол. Только колокол отбил склянки, а мой лоб отбил количество раз, которое я за два дня на этом корабле врезался головой во что-нибудь твёрдое.

Потолки здесь проектировались для людей ростом метр шестьдесят. Или для гномов. Федькины примерно метр семьдесят пять — уже негабарит. А ведь я ещё не самый высокий на борту. Как тут Крузенштерн ходит — загадка. Вероятно, за тридцать лет на флоте вырабатывается рефлекс пригибаться на уровне спинного мозга.

Длинный стол, лавки по бокам, качающиеся лампы. Свет сочился через кормовые окна — мутный, желтоватый, как процеженный сквозь бутылочное стекло. За столом — офицеры. Крузенштерн во главе, прямой, как грот-мачта. По бокам — мои вчерашние собутыльники: рыжий здоровяк Ратманов, юные братья Коцебу, однокашник Фаддей Беллинсгаузен ещё несколько лиц, которые вчера сливались в ромовом тумане, а сегодня обрели резкость и индивидуальность.

Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно — оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.

— Граф Толстой? — Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.— Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место — у