Самозванец - Виктор Коллингвуд

кожаными мешочками, в коих покоились золотые голландские дукаты и серебряные испанские пиастры с перевитыми лентой колоннами — «колоннаты». Плюс те самые сорок пять отечественных империалов. Вот теперь я готов к мировому турне.

Вскоре мы были на пристани. Яличников тут оказалось десятка два — они толклись у причала, зазывая клиентов с энтузиазмом таксистов у Домодедово. Архипыч, как опытный завхоз, вцепился в ближайшего — бородатого мужика с обветренной рожей и глазками ярмарочного напёрсточника.

— До Кронштадта почём?

— Пять рублёв.

— Пять⁈ — Архипыч схватился за сердце с артистизмом, достойным Больших и Малых театров. — Да ты белены объелся! За пять рублёв до самой Москвы допилить можно!

— Ну дак и езжай себе в Москву! — хладнокровно сплюнув, ответил бомбила с веслами и отвернулся.

Начался торг. Цифры летали как пули: пять — два — четыре с полтиной — два с четвертью — «да побойся бога, борода!» — «иди на***, дед!» Я терпел это шоу ровно три минуты. На четвёртой вмешался.

— Три рубля. По рукам. Грузи сундуки.

— Барин! — горестно взвыл слуга. — Да я бы его до двух уломал!

— Времени нет, Архипыч. Когда еще до Кронштадта догребем?

Старик посмотрел на меня с укором собаки, у которой отобрали сахарную косточку на самом интересном месте. Почему-то подумалось, — он мне этого не простит. До Кронштадта — точно

Сундуки еле влезли, и ялик просел так, что борт чуть не черпал воду. Архипыч, и без того зеленоватый от страха, побледнел окончательно.

— Барин, Федор Иваныч… Оно не потонет? Да и мы с ним?

— Не боись, — бомбила с веслами философски сплюнул за борт. — Я и потяжельше возил.

Мужик налег на весла, и мы отвалили от пристани. Первые полчаса, пока шли по Неве, всё было терпимо: солнце, свежий ветерок, почти круиз. Но потом вышли в Финский залив. Короткая, злая волна начала лупить в борта, щедро окатывая нас ледяными солеными брызгами.

Архипыч сломался на третьей минуте. На пятой он уже висел на борту, выдавая Нептуну дань и судорожно крестясь между приступами. Акустические детали я опущу.

— Первый раз на воде? — участливо поинтересовался яличник, глядя на заинтересованно снижающихся чаек.

— Пер… — Архипыч булькнул и свесился за борт на второй заход.

— Привыкнет, — резюмировал лодочник.

— А если нет?

— Ну, тогда знатно исхудает твой халдей!

Глядя на выворачивающегося наизнанку старика, я искренне понадеялся, что адаптация пройдет быстро. Худеть Архипычу было некуда.

Лодочник греб, ялик шёл медленно, будто ленивый извозчик по пробке, Архипыч страдал, а меня это начинало бесить.

— Дай-ка, братец, — решительно отодвинув яличника, я перехватил вёсла.

— Барин! Вы ж дворянин! — в ужасе воскликнул Архипыч.

— Дворянин, но не дохлятина, — оскалился я, вгоняя вёсла в воду. Греб как бык. Мощно, зло, с удовольствием. Молодые мышцы работали легко, без привычной боли в спине и одышки. Архипыч смотрел на меня круглыми глазами, как на святого, который вдруг решил переселиться в ад.

— Вот так быстрее будет, старый. Не люблю ползти, когда можно лететь.

Кронштадт вынырнул из серой дымки часа через два. Архипыч выдал четырнадцать — я считал. Сначала из воды вырос целый лес корабельных мачт. Затем проступили мрачные многоугольники фортов со смотрящими в нашу сторону чугунными жерлами пушек.

— Куда править-то? — спросил лодочник.

— Ищи «Надежду» и «Неву», корабли экспедиции.

Мы начали протискиваться сквозь плотный строй военных фрегатов и пузатых торговых бригов, как тележка в супермаркете перед Новым годом. При каждом крене Архипыч обреченно стонал, как несмазанная петля.

— А вон те не они? С Андреевским флагом? — яличник кивнул на внешний рейд.

Два парусника стояли на якорях в стороне от основной толпы. Я присмотрелся. И выпал в осадок.

Они были… крошечными!Я, конечно, не ждал атомного крейсера с теннисными кортами на палубе, но это⁈В моем времени на таком уважающий себя вице-губернатор постеснялся бы катать девочек по водохранилищу. На фоне проплывающего мимо стопушечного линейного гиганта наша «Надежда» смотрелась как убитая «Ока» рядом с карьерным самосвалом.

— На этом корыте… в окиян? — просипел Архипыч, внезапно воскреснув со дна лодки.

— На этом, старый. На этом.

Слуга истово перекрестился три раза. Подумал — и добавил четвертый, контрольный.

Вблизи шлюп выглядел чуть солиднее: свежая краска, натянутый как струны такелаж, медная обшивка ниже ватерлинии. На носу гордо топорщился двуглавый орел — видимо, работал как шильдик «Москвич» на чисто китайской машине.

Ялик ударился о борт.

— Эй, кого несет⁈ — рявкнули сверху.

— Граф Толстой к капитану Крузенштерну!

Подниматься на борт нас отправили к парадному трапу.

«Парадным» оказалась крутая, скользкая, как мыло, деревянная лестница, прибитая к пузатому борту под отрицательным углом. Я подгадал волну, прыгнул, вцепился в перекладины, вскарабкался и на пузе перевалился через фальшборт. Мундир тут же намертво провонял смолой. Зато не искупался — маленькая победа.

Только выпрямился на палубе, и тут мне в нос ударил Запах. Палуба между мачтами напоминала Птичий рынок: толкались свиньи в загонах, вдоль бортов стояли многоэтажные клетки с курами, гусями и утками. Вся эта зоология истошно мычала, кудахтала и хрюкала под аккомпанемент отборного мата грузчиков и матросов, трудившихся у грузовой стрелы.

Невольно я вспомнил свою яхту. До бегства в Камбоджу у меня было сорока восьмифутовое чудо — лёгкий карбоновый корпус, мощный дизель, который рычит как сытый тигр, кондиционер, кожаные диваны и бар, где всегда стоит ледяное виски. Вот это был классный кораблик!. А здесь — деревянное вонючее корыто. Добро пожаловать в девятнадцатый век, мать его.

Вдруг над головой раздалось жалобное «Мууууууууу!». Все задрали башки вверх. По грузовой стреле медленно опускалась на палубу здоровенная рыжая корова. Она висела в воздухе, болтая копытами и жалобно мыча, словно понимала, куда её везут. Матросы на лебёдке матерились и крутили ворот, а корова, опускаясь всё ниже, вдруг повернула морду и посмотрела прямо на меня большими влажными глазами с таким философским спокойствием, будто говорила: «Ну что, братан… и ты сюда попал?»

Твою же мать. И в этом зоопарке мне предстоит кантоваться три года.

Сзади раздалось надрывное кряхтение и знакомый бубнёж. Это Архипыч штурмовал трап, попутно пытаясь качать права перед портовыми грузчиками насчет бережного обращения с графскими сундуками. Судя по звукам — с нулевым успехом.

На возвышении кормы — шканцах, как услужливо подсказала мне чужая память, — стояла группа офицеров. Один выделялся сразу: высокий,