Самозванец - Виктор Коллингвуд

Твою мать, как же все-таки тесны эти замшевые панталоны!

В дом на Гороховой мы ввалились, едва не снеся с петель дубовую дверь. Сонная горничная со свечой шарахнулась в сторону, получив от хозяйки короткий приказ исчезнуть.

Ииии… Понеслось!

* * *

Проснулся я от луча солнца, бившего прямо в лицо. Голова раскалывалась так, словно внутри черепа бригада таджиков вела капитальный ремонт с перфоратором. Тело ломило от притяной истомы. Хорошо… только вот не выспался.

Разлепил глаза. Потолок незнакомый: лепнина, розочки, Купидоны. Амурчики были голые и целились из луков во все стороны, очевидно, символизируя любовь. Кажется, вчера они попали в нас. Три раза.

Повернул голову. На соседней подушке разметались по шёлку тёмные локоны. Луиза. Память услужливо подкинула рваные фрагменты: карета, лестница, смех, расшнурованный корсет, звон опрокинутого бокала. Дальше мозаика складывалась в бодрое кино категории «18+»

Ну что, мы с Федькой оказались на высоте. Впрочем, в двадцать один год тело редко подводит. Это в пятьдесят три перед кувырками в постели приходится вести долгие переговоры с поясницей и уточнять настроение Поплавского-младшего.

Луиза шевельнулась и открыла глаза. Секунду смотрела на меня, возвращаясь в реальность. Вернулась.

— Ах, граф… — она натянула простыню до подбородка. Жест в высшей степени целомудренный. Учитывая вчерашнее — примерно как запирать конюшню после того, как лошадь давно угнали цыгане, продали татарам, а те пустили ее на колбасу. — Мне не следовало так поступать…

Ну, здравствуйте. Сейчас начнется: «я не такая», «это было безумие», «полагаюсь на вашу скромность». Хоть бы что поинтересней придумала, ей-богу.

Но я оставался галантен. Федя Толстой — сукин сын, но воспитанный сукин сын!

— Мадам, — я поцеловал её запястье, — вы подарили мне ночь, которую я пронесу через пять океанов и три стороны света. Ваш образ будет согревать меня в ледяных водах мыса Горн.

Луиза фыркнула, губы дрогнули в улыбке. Умная женщина, понимает правила: короткая интрижка — и ничего больше. Я уплываю, она остаётся. Атлантический океан — лучший контрацептив от долгих и нудных выяснений отношений.

Принялся одеваться, путаясь в непривычно одежде. Луиза вскочила меня провожать. Это здорово осложнило дело: вместо того чтобы застегивать все эти пуговки и крючки, я принялся откровенно пялиться на нее. Сразу же возникла мысль — а не задуплить ли нам это дело? Когда еще представится такая возможность…

Но тут в голове начали всплывать сугубо деловые мысли. Корабль! Мне же срочно надо пилить в Кронштадт! Это в двадцать первом веке он — пригород Петербурга, докуда пулей долетишь по дамбе на джихад-такси. А мне придется плыть по воде, причем нихрена не на водяном трамвайчике с горделивым названием «Ракета»! И валить надо срочно, пока князь не проспался. Федя, подъем! Делаем ноги!

— Граф, вам действительно так надо ехать? — с деланным безразличием спросила мадмуазель, накручивая на пальчик темный, вороного крыла локон.

— Увы, да! — с откровенным сожалением ответил я.

— И именно на три года?

По тону вопроса я понял: для Луизы «три года» означает «навсегда». И лишь грустно кивнул.

— Жаль. Право жаль, граф! — кутаясь в шаль, едва изменившимся тоном произнесла она.

Вздохнув, я раскланялся, чмокнул Луизу на прощание в мягкие податливые губы и выскочил на улицу. Мне тоже жаль, мадмуазель. Но давай не будем об этом.

Утренняя прохлада ударила в лицо, как ведро колодезной воды, слегка приглушив перфоратор в висках. Первым делом рефлекторно проверил карманы. В девяностых после ночёвки вне дома всегда щупаешь лопатник и ствол. Здесь набор слегка изменился: кошелёк, документы и шулерское кольцо. Всё на месте.

Пересчитал кэш: две тысячи восемьсот пятьдесят рублей ресторанного выигрыша, плюс тыща триста от батюшки. Минус двести рублей, потраченных в ресторане. Неплохо. За одну ночь я утроил стартовый капитал. В Москве 21 века за такое феноменальное везение меня бы уже искали суровые люди с паяльниками. А здесь всё спишут на проделки Фортуны.

Усмехнувшись этой мысли, я зашагал по мостовой, ища глазами извозчика.

Короче, план-капкан: отчий дом на Моховой — сундуки — Архипыч — меняла — пристань — ялик до Кронштадта — борт «Надежды». И раствориться в океане. Пускай ищут, рогоносцы и секунданты на дельфинах в Атлантику за мной не поплывут. Через три года никто и не вспомнит ни про актрису, ни про оскорблённого князя.

У людей короткая память на чужие обиды.

На Моховой меня первым встретил Архипыч. Старик выдал весь свой коронный репертуар: побелел, покраснел и истово перекрестился.

— Батюшка Фёдор Иваныч! Живы! А мы уж думали, сгинули! Злые тати порешили! Матушка до рассвета образам молилась, батюшка-граф велеть изволили по полицейским частям ехать, вашу персону средь удавленных и порезанных искать! Опять зело ругался, ваше сиятельство поминаючи…

Нуууу… Учитывая блестящую репутацию молодого графа, батя рассуждал абсолютно логично.

— Жив я, Архипыч. Отставить панику. Ноги в руки и собирайся. Едем прямо сейчас.

Бедолага осекся на полуслове.

— Уже⁈ — прошептал он. — На погибель⁈ В окиян⁈

— Пока в Кронштадт. На корабль. Тащи сундуки! Архипыч снова перекрестился — его стандартный ответ на любые жизненные трудности.

В доме я быстро переоделся и перепроверил предписание. Прощание с семьёй вышло коротким и спартанским.

— Не посрами фамилию, Фёдор, — батюшка сухо и крепко пожал мне руку.

— Не посрамлю, — заверил я.

Матушка дрожащей рукой перекрестила меня на дорожку, сестра Вера молча обняла и тут же отвернулась к окну, пряча слёзы.

Дворовые мужики, крякая, взвалили мои необъятные сундуки на подводу. Архипыч взгромоздился сверху, как обреченная наседка на гнезде. Я оглянулся: в окне второго этажа белели два платочка — матери и сестры.

— Трогай! — бросил я извозчику. Подвода дёрнулась, заскрипели колёса. Прощай, Моховая.

По пути к пристани я велел завернуть в Гостиный двор, к менялам. Мой капитал требовал срочной конвертации. На руках у меня было четыре тысячи сто пятьдесят рублей ассигнациями. Огромная сумма. Но в Тихом океане эти «простыни с водяными знаками» сгодятся разве что для известных гигиенических нужд. У алеутов или японцев нет филиалов Государственного банка Российской империи. Туда нужна нормальная, твердая международная валюта. То бишь золото и серебро.

Солидный бородатый купец в долгополом сюртуке долго щупал мои бумаги, пробовал на зуб монеты и вздыхал, жалуясь на тяжелые времена. Но дело свое знал туго. Спустя полчаса подсчетов и торга я вышел от него, тяжко нагруженный увесистыми