Самозванец - Виктор Коллингвуд

После третьей я вписался в коллектив как родной. Двадцать лет в суровом российском бизнесе учат главному: неважно, кто перед тобой — братки, чиновники или морские офицеры девятнадцатого века. Хочешь стать своим — пей наравне со всеми, трави байки и не выпендривайся.

И я пил. Молодое графское здоровье, помноженное на закалку из девяностых, творило чудеса.

Память о той ночи сохранилась в виде рваных, хаотичных вспышек.

Кадр первый: я рассказываю забористую историю из своей криминальной юности. Все грохают. Даже огромный суровый Ратманов — второе лицо на корабле после капитана. Значит, я реально смешной. Или они реально пьяные. Или и то, и другое.

Кадр второй: я сижу в обнимку с Фаддеем. Мы чокаемся кружками, расплёскивая ром, и клянёмся в вечной дружбе. Мы оба врём. И оба прекрасно знаем, что врём. Но сейчас — это чистая правда. Пьяная, мимолётная, но искренняя.

Кадр третий: ночь. Фонарь качается. Ром кончился. Появилась водка. Потом спирт. Фаддей бил себя пяткой в грудь и клялся, что это чистейший «шпиртус вини», украденный у лекаря. «Мне-то не гони. Самогон какой-то» — отвечаю я.

Дальше плёнка обрывается. Чёрный экран.

Как добрался до каюты — не помню. Кто-то вёл, кто-то поддерживал. Лишь отчётливо запомнилось, как Архипыч ворчал, стаскивая с меня сапоги:

— Первый день на корабле — и уже в зюзю… Грех-то какой… Угораздило попасть в самый что ни на есть трактир плавучий… На три года… Господи помилуй!!!

Глава 7

— ТРА-ТА-ТА-ТА!!! БААХ! БААХ!!!

Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль.

Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом воздух.

Твою мать. Опять этот сон. Что за нахрен? Всё, отстаньте от меня уже, я граф, пошли все в жопу! Переворачиваюсь на другой бок и снова проваливаюсь в спасительную темноту.

………

Пномпень. Киллер в черном мотошлеме поднимает ствол. Пистолет с глушителем, длинная черная трубка смотрит прямо мне в лицо. Плевок огня…

И снова — БАБАХ!!! Грохот такой, что внутренности скручиваются в узел.

Да ептвоюмать, какого черта? У него же навинчен глушитель! Почему гремит, будто он шмаляет по мне из гаубицы⁈ Ну, решил ты меня убить, ну убей, как человек, а будить-то, сука, зачем?

Лежу, хлопаю глазами, пытаясь вынырнуть из кошмара в реальность. Мозг еще плавает где-то между Кронштадтом, Пном, мать его, Пенем и Москвой.

БААААББАААХХХ!!!!!!

Тут рвануло так, что мир перевернулся. Мое тело тут же сработало на старых инстинктах: панически подскочил, пытаясь уйти с линии огня… и со всего маху впечатался лбом во что-то твердое, деревянное и шершавое. Искры из глаз посыпались такие, что можно было прикуривать. Вслед за искрами на волосы посыпался какой-то мусор и щепки.

Прямо у моей ушибленной макушки, сквозь тонкие доски палубы, громовой бас рявкнул:

— Пробанить ствол! Живо, олухи!

Раздался топот босых ног и глухой, шаркающий скрежет.

— Картуз закладывай! — снова надсаживался голос сбоку. Заскрипели снасти, кто-то вновь тяжело протопал босыми пятками, кажется, прямо в моей «каюте». — Протравляй! Товсь!

Только теперь до моего звенящего, контуженного мозга наконец дошло. Это стреляют корабельные пушки! Причем одна из них лупит, судя по звуковым эффектами, буквально рядом со мной.

Когда звон в ушах прошел, я услышал свист ветра в снастях и ощутил мерную качку. Не портовая болтанка, настоящая, морская. Мы идём. Пока я дрых, «Надежда» начала с якоря, вышла из гавани и ушла в море. Отличное начало трёхлетнего путешествия: проспал отплытие

Ну а поскольку войны никакой нет, как давеча любезно сообщил дядюшка Петр Александрович, все происходящее — это салют, мать его, в честь отплытия. Прощальный аккорд для провожающих!

Немного придя в себя, я осознал, что лежу в гамаке в своей каюте и тупо смотрю в близкий, очень близкий потолок. Почерневшие доски, из швов неопрятно торчит просмолённая пакля. Сквозь щели сочится тусклый свет, сыплется труха и доносятся звуки команд, топот босых ног, сквозь которые пробиваются кудахтанье, меланхоличное мычание коровы и отборный, многоэтажный русский мат.

Надо мной — палуба. Подо мной — трюм. А рядом со мной…

Скосив глаза, уставился на соседа. Сосед был отлит из чугуна, весил пудов сто и недобро смотрел на меня чёрным жерлом, заткнутым деревянной пробкой.

Пушка. Прямо посреди каюты стояла, мать её, пушка! На деревянном лафете с маленькими колёсиками, намертво принайтованная толстыми тросами к палубе. Тупорылая, короткая, похожая на спящего английского бульдога, который в любую секунду готов проснуться и откусить тебе ногу. От неё густо несло пушечным салом и пороховой гарью — запах, от которого хотелось одновременно чихнуть и составить завещание.

БААХХ! Снова грохнуло. Да что вы никак не уйметесь-то?

Сел в гамаке, едва не свернув себе шею, и огляделся. Слово «каюта» на этом судне следовало произносить исключительно в извиняющихся кавычках. Клетушка два на три шага, отгороженная от соседей тонкими дощатыми переборками. Причём доски даже не доходили до потолка — над ними зияла сквозная темнота орудийной палубы. Вместо двери — подвешенный к потолку кусок парусины. Звукоизоляция отсутствовала как класс: справа — богатырский храп, слева — пьяное бормотание, впереди — перебранка по-немецки, сзади кто-то остервенело скрёб ложкой по пустой миске. На соседнем сундуке валялись свёрнутые карты, секстант в потёртом футляре и треуголка. Имущество Левенштерна. Мой сосед, собутыльник и личный генератор ночного землетрясения сейчас нёс вахту.

Плавучая коммуналка. Только вместо глухой бабки Зинаиды, ворующей лампочки — двенадцатифунтовое орудие.

Кусок парусины, изображающий дверь, вдруг задрался, и в узкую щель протиснулся Архипыч.

Я думал, мне хреново. Как я ошибался… У верного слуги всё было много хуже.

Лицо старика приобрело изысканный зелёно-серый оттенок, идеальный для маскировки в болоте. Глаза — красные, как у вампира на диете. В трясущихся руках он сжимал медный кувшин, вода из которого ритмично выплёскивалась на пол в такт его крупной дрожи.

— В трюме. С матросами… — произнёс он тоном человека, который сходил на экскурсию в ад, и ему там категорически не понравилось. — Там, батюшка… Темно. Воняет так, что глаза режет. Крысы бегают — во! С добрую кошку размером! Нахальные, твари, пешком по ногам ходят. Сорок мужиков храпят, как медведи. И качает… Ох, Матерь Божья, как качает!

— Понял. Можешь не продолжать, — я поднял руку. Лицо Архипыча было красноречивее слов.