Самозванец - Виктор Коллингвуд

— Какой я тебе барин здесь, в луже? Мы сейчас с тобой два поплавка. Ты откуда родом, поплавок?

— С-под Р… Рязани…

— Вооот! Вспоминай рязанские пироги, Ефим! Жратву хорошую вспоминай! Держись за воду, мать твою! Сейчас нас вытащат, и я тебе лично стакан водки налью, слышишь⁈ Водку-то любишь?

— Н… нет!

— Вот дурак ты, Ефимка! Ну, тогда спирта. Чистейшего, неразбавленного. А как в Копенгаген придем — самую грудастую девку портовую тебе подгоню, понял меня⁈

Тут парень, отплевывая ледяную воду, извернулся и вновь попытался меня обхватить. Пришлось врезать снова — на этот раз локтем в подбородок. Тот лязгнул зубами, и я снова ухватил его за тупей.

— Фима, нет! Ты попутал! Я не баба, меня лапать не надо!

— Простить… Ваше благо… тфу…

— Воот. Думай о сиськах, Ефим! Думай о спирте! Не сметь отключаться!

Моя психотерапия (и, конечно, пиз… удары), наконец, сработала. Пацан продолжал мелко трястись от пробирающего до костей холода, губы посинели, но паниковать и вырываться перестал. Мы качались на высоких серых волнах Балтики, поддерживаемые моей руганью и… надеждой на прибытие лодки. С другой Надежды.

Спустя вечность на гребень соседней волны наконец-то взлетел острый нос баркаса.

— Гребите, черти! Навались! — донесся до нас надрывный крик офицера. Это оказался Головачев, стоявший, несмотря на волну, в полный рост на носу шлюпки.

Кажется, выжили. Спасение близко. Крузенштерн не решился потерять графа. Понятное дело — потом писанины не оберешься!

Крепкие, мозолистые руки ухватили меня за воротник мокрого сюртука и втащили в баркас следом за полумертвым Ефимкой.

Перевалившись через борт, я рухнул на дощатое дно лодки, тяжело дыша и выплевывая горькую балтийскую воду. Суконный сюртук, напитавшись влагой, казался тяжеленным. Зубы выбивали барабанную дробь. Сапоги — тю-тю. Матросы на веслах смотрели на меня с каким-то благоговейным ужасом. В их картине мира барин, сигающий в ледяной шторм ради простого мужика, был сродни второму пришествию.

— Жив, Сергунов? — загалдели гребцы, когда Ефимка тоже оказался на борту. — Это как же тебя угораздило?

— Сам… не знаю… Сомлел, видно! — оправдывался марсовый, такой же мокрый и заледенелый как и я.

— Навались, братцы! — гаркнул лейтенант Головачев. — Левый греби, правый табань! К борту!

Пока мы плыли к «Надежде», я окончательно заледенел. Август месяц, мать его! Вот есть же дураки, кто ездит отдыхать на Балтику! Ее и пить-то не стоит, не то что купаться.

Вот, наконец, и борт. Подъем по штормтрапу — болтающейся веревочной лестнице — оказался тем еще квестом. Меня швыряло вместе с лодкой, борт «Надежды» то взмывал вверх, то обрушивался вниз, но на адреналине я всё-таки вскарабкался наверх и перевалился через фальшборт на твердую палубу.

Вокруг меня тут же образовалась внушительная лужа. Офицеры — Ромберг, Беллинсгаузен, Левенштерн — смотрели молча, но в их взглядах читалось такое густое, неразбавленное уважение, которое ни в каком веке за деньги не купишь.

Только Ратманов смотрел иначе. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди тяжёлые ручки, и в его рыжих глазах не было ни капли восхищения.

— Был бы я капитаном, — негромко произнёс он, — вы бы оба остались за кормой. Корабль не ложится в дрейф ради одной матроса. И тем более — ради штатского дурака, который за ним сиганул. Благодарите Ивана Фёдоровича за его доброту, — Ратманов повернулся в сторону шканцев, где уже появился Крузенштерн. — Другой капитан не стал бы останавливаться.

И отошёл.

— Вот именно. Лейтенант прав! — внезапно поддержал его князь Ухтомцев. — Нечего эту челядь жалеть.

— Помер Ефим — да и хрен с ним! — весело хохотнул изящный Ливен, поправляя поднятый воротник непромокаемого плаща. — Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть пресной воды меньше бы потратили.

Толпу раздвинул Крузенштерн. Бледное лицо капитана не выражало никакой симпатии ни ко мне, ни к моему поступку, челюсти сжаты, желваки ходили ходуном.

— Граф, вы в своем уме⁈ — его голос звенел от напряжения, пробиваясь сквозь шум ветра. — Какого дьявола вы прыгнули⁈ Ведь вы могли погибнуть. Вы — член посольской свиты, а не спасательный буй!

Не зная, что делать с таким неожиданным обвинением, я «включил дурака».

— Он с грот-мачты рухнул, господин капитан. С такой высоты об воду приложился — оглушило наверняка. Сам бы он не выплыл, пошел бы ко дну топором. А я плаваю хорошо. Чего казенному добру пропадать?

Крузенштерн осекся.

— Однако, граф, — уже мягче произнес он, — прошу вас не своевольничать. Вы — пассажир. Вам не положено. Все, что надо, сделают офицеры и команда корабля!

— Что за шум, господа? Почему спустили паруса и стоим?

За разговорами мы и не заметили, как из дверей кормовой надстройки вышел Николай Петрович Резанов. Главный босс нашей туристической поездки был закутан в богатый плащ на собольем меху поверх домашнего халата, лицо заспанное, но надменное.

«Халат, меха, заспанная морда. Пока мы тут тонули, камергер почивать изволили, — пришла мне в голову мысль. — Классика жанра: прораб спит, узбеки пашут».

Увидев меня, стекающего водой на палубу, и полуживого матроса, которого как раз уносили в лазарет, Резанов сразу все понял и лицо его расплылось в снисходительно-торжествующей улыбке. Он не мог упустить шанса уколоть Крузенштерна, с которым они уже начали делить власть.

— Ах, граф! Ай да молодец! — Резанов громко, чтобы слышала вся палуба, всплеснул руками. — Вот извольте видеть, Иван Федорович, какие отчаянные люди служат в моей посольской свите! Уж на что штатский человек, художник, а даст фору любому вашему хваленому морскому волку!

Крузенштерн скрипнул зубами и демонстративно отвернулся. Очки в этом раунде Резанов забрал себе.

— Кстати, граф, — камергер сделал шаг в сторону, открывая прятавшуюся за его спиной щуплую фигуру. — Познакомьтесь. Ваш коллега, академик живописи Степан Курляндцев.

Худой, носатый господин с жидкими волосиками окинул меня восхищенным взглядом.

— Поразительная экспрессия, ваше сиятельство! — затараторил настоящий художник. — Эта борьба человека со стихией! Нам непременно нужно будет на досуге обсудить, как выстраивать перспективу бушующего моря в традициях голландской школы!

Твою мать. Вот только разговоров об искусстве мне сейчас не хватало. Я в живописи разбирался исключительно на уровне цены за квадратный сантиметр холста. Ну и еще голых баб Рембранта. Или Рубенса?

— Обязательно, Степан… эээ… Батькович, — простучал я зубами. — Выстроим всё. В