Самозванец - Виктор Коллингвуд

прямой, как грот-мачта, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами. Лицо — классический остзейский штамп: холодные глаза, тонкие губы и скулы, об которые можно точить кортики. Он взирал на окружающий хаос с выражением человека, у которого болит зуб, но статус не позволяет морщиться.

Судя по всему, это и был капитан Крузенштерн. Тот самый. Человек-пролив, человек-ледокол и человек-парусник. А пока — просто долговязый немец на государевой службе.

Поправив сюртук, успевший провонять дёгтем и навозом, я решительно шагнул к нему, на ходу выуживая предписание.

— Граф Толстой, — отрапортовал я. — По предписанию Адмиралтейства зачислен в свиту посланника Резанова.

Крузенштерн взял бумагу двумя пальцами, брезгливо, как использованный платок. Пробежал глазами.

— Ещё один из свиты. Живописец. Чудесно, — ледяным тоном произнес он в куда-то в пространство. — Мне морские грузы некуда брать. Бочки с водой в трюм не лезут. Солонину складывать негде. А из Петербурга шлют…

Он осёкся, не став договаривать фразу «всякую штатскую дармоедскую дрянь», но я и так все понял. Капец как знакомо. Производственник ненавидит навязанный сверху офисный планктон.

И тут сбоку раздался радостный вопль:

— Толстой? Федька Толстой? Ты ли это, чёрт тебя дери⁈

Ко мне широким шагом направлялся молодой лейтенант. Открытое лицо, сияющая улыбка. Память Толстого с секундной задержкой выдала досье: Фаддей Беллинсгаузен. Морской корпус, двумя курсами старше.

Твою мать. Мой план-капкан дал трещину, едва я ступил на палубу! Инкогнито протухло, не успев даже отплыть от берега. Если слух о том, что я никакой не художник, а гвардейский бретёр и хулиган, дойдет до Резанова до отплытия — меня ссадят на берег с волчьим билетом и отдадут на растерзание полицмейстеру. И все, — здравствуй, славный Шлиссельбург!

Но деваться было некуда — назад в ялик не прыгнешь.

— Фаддей! — я изобразил бурную радость. — Какими судьбами!

Лейтенант тут же пояснил капитану:

— Иван Фёдорович! Да это же граф Федор Толстой! Мы в Морском Корпусе вместе учились! Он у нас первым стрелком курса был — муху из пистолета снимал! А на саблях ему вообще равных не было!

«Морской корпус» сработал как заклинание. Я буквально услышал, как в голове Крузенштерна щёлкнул тумблер идентификации: «Свой. Флотский. Не штатская бестолочь» .

— Вы служили во флоте? — градус льда в голосе капитана заметно снизился.

— Учился в Морском корпусе, ваше высокоблагородие. Затем перевелся в Преображенский полк.

— Гвардия, — Крузенштерн коротко кивнул. Для него это было почти признанием в любви. — Это уже лучше.

Но тут его взгляд снова упал на мои бумаги, и брови поползли вверх, ломая гранитную маску.

— Позвольте… А что же тут написано? «Для снятия видов и физиогномий диких народов…» Вы, стало быть, по художественной части?

Повисла неловкая пауза. Беллинсгаузен вытаращился на меня с таким видом, будто узнал, что лучший стрелок корпуса по ночам вяжет макраме. Надо было срочно гнать пургу, причем с суровым морским уклоном.

— Никак нет, господин капитан! — я вытянулся в струнку и сделал лицо максимально протокольным. — Никаких пасторалей, цветочков и амурчиков! Исключительно военная топография и черчение! Береговые линии, абрисы фортификаций, пеленги и профили гаваней! Строгая геометрия и математический расчёт для нужд Адмиралтейства! А что до «физиогномий» — это канцелярская отсебятина штабных писарей. Сами знаете, какие они бестолочи-с!

Холодные глаза капитана оценивающе окинули меня. Нехорошо так окинули, с подозрением. Его можно было понять: Морской корпус, первый стрелок, гвардия, и вдруг — живописец при посольстве. Я буквально видел, как за этим остзейским лбом складываются два и два и не получается четыре.

— Странный вы художник, граф, — негромко произнес Крузенштерн. — Впрочем, вы принадлежите свите посланника, так что мое дело — сторона!

Фухх! Пока вроде пронесло.

— Ну что же, — капитан вернул мне предписание. — Размещайтесь. Лейтенант Левенштерн покажет каюту. А вашего человека, — он кивнул на Архипыча, застрявшего посреди палубы в баррикаде из сундуков, — в носовой трюм, к японским дикарям. Места мало, потеснитесь. И не путайтесь под ногами у команды.

Он развернулся и вернулся к своим божественным капитанским делам. Аудиенция окончилась.

Хоть капитан и дал мне понять что ему пофиг, кто я и что, шестым чувством я ощущал, что вопрос не закрыт. Просто эту непонятку он решил оставит на потом. Такие люди ничего не забывают — они просто ждут удобного момента. Вот же, вылез не вовремя этот Фаддей!

— Ну вот ты и устроился, — Беллинсгаузен по-дружески хлопнул меня по плечу. — А на капитана не обращай внимания. Иван Фёдорович — добрейшей души человек. Просто его с этой экспедицией в Адмиралтействе до нервного тика довели. Со всех сторон туркают, а он — крайний.

— Знакомая история, — понимающе хмыкнул я.

— Ну, давай я тебе корабль наш покажу!

Фаддей повёл меня по палубе, виртуозно маневрируя между хрюкающими свиньями и бухтами канатов, в которых при желании можно было заблудиться. Попутно вводил в курс дела:

— Вон тот рыжий здоровяк — первый лейтенант Макар Ратманов. Ушаковская школа, настоящий морской волк, с ним лучше не шутить. Вон тот долговязый, на сенбернара похож — твой сосед Левенштерн. Добрейший малый, тоже с Ушаковым повоевал. Но храпит так, что шпангоуты трещат. Лейтенанты Ромберг и Головачев. А это братья Коцебу, юнкера, совсем еще молодые люди, пятнадцати и семнадцати лет…

Я слушал и кивал, старательно запоминая, кто опасен, кто полезен, кто — пустое место. Как в первый день на новой зоне или в новом совете директоров. И, главное, — выяснял, кто играет в карты.

Играли, как выяснилось, все.

Позади нас, спотыкаясь и крестясь на каждую корабельную курицу с выражением ветхозаветного пророка, попавшего в Содом, плёлся Архипыч. С таким расходом святой энергии он к концу плавания должен был стать святым угодником.

— Ну что, Федька, надо тебя на корабле прописать. Собираемся в кают-компании, — подмигнул Беллинсгаузен, завершая экскурсию. — Выпьем рому за встречу, познакомишься с ребятами поближе. Не откажешь?

— Обижаешь. Буду всенепременно.

Вскоре кают-компания «Надежды» напоминала подпольное казино где-нибудь в подмосковных Люберцах образца девяносто пятого. Только вместо малиновых пиджаков — строгие флотские мундиры, а вместо палевого «Амаретто» — забористый ямайский ром. Потолки низкие, того и гляди снесёшь макушкой дубовый бимс, табачный дым