Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Я выбрал небольшую нишу между камнями метрах в пятидесяти ниже нашей позиции и залёг там. Сверху слышались приглушённые голоса. Меня искали. Несколько раз прямо рядом проходили тени. Один раз кто-то остановился так близко, что я думал уже всё — отбегался. Но обошлось — не заметили.

Лежал я там, наверное, час, а может и два. Для меня время тянулось медленно. Понемногу до меня начало доходить, что это никакой не учебный выход в обычном смысле. Это отдельная тренировка. Причём не для нас. Для сержантов и инструкторов. А мы — так, мясо на местности. Подопытные кролики. Посадили группу, дали ей устроиться, а потом на ней отработали, как на живой полигон. Посмотреть, кто как работает ночью, как скрадывает, как вяжет, как организует поиск.

От этой мысли я стал только злее.

Ближе к утру шум наверху стих. Видимо, моих уже утащили куда-то в сторону. Но поиск не сняли. Это я понял чуть позже, когда услышал шаги с другой стороны склона. Не группа. Один человек. Идёт осторожно, но не так уж медленно. Уверенно идёт. Знает, что ищет одного уставшего курсанта, а не диверсионную группу.

Я вжался в камень и стал слушать. Шаги приближались. Потом знакомый голос негромко сказал в темноту:

— Серёгин. Хватит дурить. Выходи.

Воронцов. Он прошёл ещё несколько метров и остановился.

— Я знаю, что ты здесь. Выходи, и на этом закончим.

Голос у него был спокойный. Даже почти человеческий. Но после того, как я слышал, как там наверху мнут моих, разговаривать мне с ним уже не хотелось. Я лежал молча.

Воронов подождал и шагнул ещё ближе. Теперь я его уже видел. Тёмный силуэт на фоне чуть посветлевшего неба. Автомат на груди, нож на поясе. Идёт один, но не слишком настороженно. Рассчитывает, что курсант сейчас либо сам вылезет, либо сидит где-то в ступоре.

Он подошёл ещё на пару шагов, повернулся вполоборота, прислушиваясь. И вот тогда я понял, что другого шанса не будет.

Я выскочил снизу и сзади, почти с четверенек. Не красиво, просто короткий рывок всем телом. Левой рукой вцепился в ремень автомата и дернул на себя, правой ногой ударил под колено. Он всё-таки был сержантом не зря — устоять почти смог, даже начал разворачиваться. Но я уже висел на нём всем весом. Мы вместе рухнули на камни. Он снизу, я на нем сверху. Его автомат оказался зажат между шеей и подбородком. Я выдернул штык нож и прижал его к шее сержанта сзади.

Он попытался рвануться, но я без жалости дернул ремень автомата на себя, вдавливая ствольную коробку сержанту в гордо. При этом штык тоже дернулся и по шее Воронцова побежал небольшой ручеёк крови.

— Тихо, сука, — прошипел я ему в ухо. — Тихо, а то шею сломаю или насквозь тебя падла пропорю.

Он замер. Только дышал тяжело.

Я выдернул у него автомат, отбросил в сторону, потом нащупал нож и тоже забрал. Уже после этого чуть ослабил нажим, но не настолько, чтобы он подумал дёрнуться ещё раз.

Несколько секунд мы оба молчали. Только дыхание и шорох мелких камней. Потом Воронов тихо сказал:

— Хорош. Отпусти.

— С чего бы?

— Потому что ты задачу уже выполнил. Смог уйти. Молодец, хорошо сработал.

— Да? Помнится, у нас другая задача была. — Зло прошипел я — Вы пацанов моих зачем там ломали?

Он помолчал. Потом сказал глухо:

— Это уже наше задание было. Проверка действий инструкторского и сержантского состава при ночном поиске и захвате. Вас использовали как учебную группу. Ты ушел, надо было узнать куда. Полевой допрос, тоже в учебную программу входит.

Я и так это уже понял, но от его признания только сильнее захотелось вжать его мордой в камни.

— Вот мы на тебе сейчас и отработаем, полевой допрос. Пиз…ть буду тебя, как собаку бешенную, а потом свяжу, и притащу на базу.

— Серёгин, не дури. Если ты меня сейчас притащишь связанным, тебе самому же хуже будет. — Заерзал Воронцов — Скажут, что вышел за рамки, сорвал занятие, нарушил вводную.

— А вам, значит, можно?

— Нам приказали.

Я хмыкнул. Очень удобное слово. Им в армии вообще можно объяснить всё что угодно. Воронов лежал смирно. Потом уже другим тоном, почти без нажима, сказал:

— Отпусти. Никто тебя за это не накажет. Наоборот, сделаем вид, что ты грамотно ушёл от поиска. Твоих тоже уже отпустили. Живы все. Пару шишек набили, не больше. На этом и закончим.

Я не сразу ответил. Очень хотелось не верить. Но и смысла держать его дальше особого не было. Убежать с сержантом под мышкой я бы всё равно не мог. А если сюда сейчас подтянутся остальные, то закончится всё может уже совсем плохо.

Я чуть ослабил нажим и сказал:

— Дёрнешься — уработаю наглухо, ты меня знаешь.

— Не дёрнусь.

Я слез с него, но автомат и нож не вернул. Воронцов медленно поднялся, сел, потрогал разбитую скулу, проверил порез на шее и тихо выругался. Потом посмотрел на меня снизу-вверх и вдруг усмехнулся:

— А ты, сука, тихий.

— Вы тоже не громкие, — сказал я.

Он сплюнул в сторону, поднялся на ноги и отряхнулся.

— Ладно. Пошли. Автомат отдай.

— У меня побудет, тебе тяжести таскать по сроку службы не положено. — Усмехнулся я.

Воронцов только зубами скрипнул, но ничего говорить не стал, просто развернулся и не оглядываясь пошел вниз.

Обратно мы шли молча. Уже начинало светать. Я нёс его автомат в одной руке, свой в другой, и чувствовал себя не победителем, а человеком, которого просто ещё раз ткнули носом в простую вещь: в этой части всё устроено так, что даже учебная задача может оказаться учебной совсем не для тебя.

Моих я увидел уже ниже, в ложбине. Все были целы, но лица у парней злые, как у голодных собак. У Коли под глазом наливался синяк. У Макса губа разбита. Слава растирает кисти рук, на которых отчетливо были видны следы веревки. Рядом курили сержанты, весело переговариваясь. Бирюков стоял чуть в стороне, в его руке была кружка с чем-то горячим, исходящим паром. От мысли о горячем чае, да и просто о воде, у меня не произвольно дернулся кадык,