Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Другие сержанты тоже не стесняясь откровенничали, и я впервые за всё время понял, что они такие же обычные люди, как и мы, срочники, скучающие по дому, родственникам и друзьям. Умом я это и раньше понимал, но сейчас как будто заново осознал.

Вечер закончился, настал следующий день, снова пошла тяжёлая учеба. Первые дни я ещё сам не верил, что это всё было всерьёз. Но оказалось — да. В столовой мне действительно иногда махали к сержантскому столу. Не всегда, не демонстративно, но бывало. Вечером я мог зайти в каптёрку, спокойно привести в порядок форму, подшиться при нормальном свете, попить крепкого чая. Иногда они звали посидеть, потрепаться. Не как равного, конечно — до этого мне было как до Луны. Но уже и не как обычного духа. Даже вечный цирк с отбоем, теперь обходил меня стороной. Я ложился в кровать после первой команды и больше не вставал, пока вся рота летала по пролету, и мне никто ничего из сержантов не говорил.

Для меня, как и для любого курсанта в нашей учебке, это был почти подарок судьбы. Пока не выяснилось, что у любого подарка в армии есть побочный эффект.

Сначала парни из отделения просто косились. Потом начали шутить.

— Ну что, Серый, к начальству ходил? — ухмылялся Коля.

— Тебя там уже в младшие сержанты посвятили или пока только присматриваются к перспективному ефрейтору? — добавлял Макс.

Шутки вроде бы без злобы. Но тон уже был не тот.

Потом пошли разговоры потише. Когда я подходил, кто-то замолкал. Когда садился рядом, чувствовалось, что разговор уже не такой свободный. Особенно если речь шла про сержантов, про косяки, про то, кто чего боится или кого терпеть не может.

Нет, никто прямо не называл меня стукачом. До этого не доходило. Да и повода я не давал. Я вообще ни слова лишнего сержантам не сливал. Но в армии достаточно уже самого факта, что ты слишком близко к начальству. Особенно если ты сам такой же курсант, как остальные, и срок службы у тебя тот же.

Больше всех это чувствовалось по Максу. Он вроде и продолжал со мной нормально говорить, но уже без прежней лёгкости. Осторожнее как-то. А Коля, наоборот, начал задирать чаще обычного.

— Смотри, — говорил он громко, когда я возвращался вечером из каптёрки, — наш барин опять с господами чаи гонял. Сейчас, наверное, нас, холопов, уму-разуму учить будет.

Я сначала отшучивался. Потом начал огрызаться. Потом один раз чуть не вцепились друг в друга, но Слава вовремя влез и обоих одёрнул.

Самое поганое было в том, что я их тоже понимал. Если смотреть со стороны, картина выходила именно такая: один из своих вдруг стал слишком часто сидеть с сержантами, есть за их столом, пользоваться каптёркой, где для остальных вход либо запрещён, либо только по делу. Он больше не мыл полы, не занимался грязной работой, его не гоняли зря по расположению. Попробуй тут не напрячься.

А с другой стороны — мне и самому всё это нравилось. Вот в чём была самая неприятная правда. Нравилось вечером зайти в уютную каптёрку, где не воняет так сильно сапогами и сырыми портянками, где есть чай, нормальный свет, иголка с ниткой под рукой, где можно спокойно привести себя в порядок, а не толкаться в общем проходе. Нравилось, что сержанты больше не смотрят на меня как на безликую скотину из строя. Нравилось это их скупое уважение, когда ты сказал что-то — и тебя не перебили сразу матом.

И я понимал, что именно за это отделение меня и начинает недолюбливать сильнее всего. Не за сам факт. А за то, что мне, похоже, это зашло.

Однажды вечером я вернулся из каптёрки позже обычного. Сидели с Воронцовым и Каражигитовым, пили чай. Потом Воронцов откуда-то достал семечки, и мы их грызли, травя разные истории. В основном говорили сержанты, а я слушал, но было интересно. Разговор шёл про горы, про то, как на выходе распределять сектора, как лучше прятать след, как по карте читать местность. Как выкупить засады курсантов, когда они уходят на учебные выходы. О том, что близлежащие горы и сопки изучены инструкторами вдоль и поперек, и все места, где можно удобно расположится нанесены на карту, которая лежит в ящике стола в ротной канцелярии. Полезный разговор, без дураков.

Я вошёл в расположение, а в отделении как раз о чём-то спорили. При мне сразу затихли.

— Чего замолчали? — спросил я.

— Да так, — сказал Коля. — Не для сержантских ушей разговор.

Сказал вроде с усмешкой. Но ударило сильнее, чем если бы он в лицо мне плюнул. Я посмотрел на него, потом на остальных. Макс отвёл глаза. Слава сделал вид, что занят изучением узора на одеяле.

И вот тогда до меня по-настоящему дошло, что сержанты приняли меня к себе только наполовину. А отделение уже начало отодвигать от себя почти всерьёз. И в результате я повис где-то посередине. Для одних ещё не свой, для других уже не совсем свой.

Очень дурацкое положение.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и думал, что в армии вообще всё устроено как-то криво. Только вроде выкарабкался, только чуть-чуть поднялся в чьих-то глазах — и тут же за это чем-то платишь. Не побоями, так одиночеством. Не голодом, так чужой косой мордой рядом на койке.

А хуже всего было то, что я пока не понимал, что с этим делать.

Глава 11

Лафа длилась не долго, своим особенным положением я наслаждался всего пару недель, за которые если честно, уже успел к нему привыкнуть.

Вечерние посиделки с сержантами, освобождение от грязной работы, меньше чем обычно муштры — казались теперь уже привычным делом. Моё отделение постепенно отстранилось от неформального общения со мной, а я не лез к ним в душу и не старался вернуть их расположение. Зависть такое чувство, которое может подточить даже скованную годами дружбу, а чего говорить о пацанах, которые знакомы только пару месяцев?

С высоты своего жизненного опыта я это прекрасно понимал. В жизни сплошь и рядом бывало, что, встретившись спустя годы, старые друзья, которые раньше были не разлей вода, уже не находили общих тем для общения, и причин на это было множество. Один чего-то добился, у него изменились приоритеты, а другой остался на прежнем