Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Я сделал ещё раз. Потом ещё. На четвёртый раз вышло как надо. Он кивнул:

— Хреново курсант, так не пойдёт, тренируйся.

И пошёл дальше.

К отбою я был выжат так, будто меня с утра пропустили через мясорубку, а под конец ещё хорошенько отбили молотком. Но самое неприятное было даже не это. Я очень быстро понял: всё, что в старой роте казалось мне серьёзной подготовкой, здесь считалось только подводкой. Разминкой. Нулевым этажом.

И моё прежнее «особое положение», все эти чаи в каптёрке, посиделки с сержантами, стол не для всех, негласные поблажки — всё это осталось где-то сразу очень далеко. Будто и не со мной было. Здесь никого не волновало, кто меня там уважал, с кем я сидел, и кто за меня словечко замолвил. Здесь ценность имело только одно: тянешь ты общий уровень или нет.

Вечером, когда рота уже готовилась ко сну, я сидел на табуретке, перематывал портянки и смотрел, как вокруг всё идёт своим чередом. Кто-то молча подшивался. Кто-то правил лямку на разгрузке. Кто-то переписывал что-то в тетрадь по топографии. Двое в углу шёпотом гоняли друг друга по условным сигналам и секторам обстрела. Никто не трепался просто так. Даже отдых здесь был с привкусом работы.

Я усмехнулся про себя. Ну вот и всё, Серый. Погостил у людей — и хватит, с боевыми роботами теперь поживешь. А потом вдруг поймал себя на том, что мне это место, при всей его жёсткости, почему-то нравится.

Не люди пока, про порядки и нагрузки я вообще молчу. А сама логика. Здесь никто не строил из себя суперменов, но при этом все явно гордились своим подразделением. Они все, поголовно, боялись отчисления из этого ада, больше чем ночных марш-бросков с полной выкладкой и Ерёмина. Всё тут было честно и просто: либо ты тянешь, либо идёшь лесом. Для армии, может, и жестоко. Зато понятно.

Эта мысль меня даже немного успокоила. Ненадолго. Потому что уже на следующее утро я узнал, как в сержантской роте проверяют, кто именно здесь тянет, а кто только думает, что тянет.

Глава 12

Команду «подьём» дали ещё в темноте. Не как у нас раньше — с криком, суетой и матом на весь коридор, а коротко, резко, почти буднично. Дневальный рявкнул команду, вспыхнул свет, и рота встала так быстро, будто никто и не спал. Я тоже вскочил, но уже через пару секунд понял, что опять опаздываю за всеми на полшага. Пока я только натягивал сапог, остальные уже ремни поправляли, и головные уборы надевали.

Через полторы минуты мы уже стояли на плацу. Воздух был ещё прохладный, сырой, с горьким запахом пыли и камня. Над Чирчиком только начинало сереть небо, а Ерёмин уже стоял перед строем, как будто и не ложился. Посмотрел на нас своим обычным тяжёлым взглядом и сказал:

— Марш-бросок. Полная выкладка. По отделениям. Вводные получите на маршруте.

Вот и всё объяснение. Мы побежали.

Сначала по дороге вдоль части, потом свернули на каменистую грунтовку, дальше вверх, туда, где уже начинались предгорья. Рюкзак тянул плечи, автомат бил по боку, ремни резали грудь. Темп взяли такой, что уже через первые полкилометра я понял: это не просто пробежка для галочки. Это способ посмотреть, кто сломается первым.

Лобанов бежал впереди отделения, не оглядываясь. Он вообще, похоже, был уверен, что если кто-то сдохнет по пути, то это его личная проблема. Слева от меня тяжело дышал тот самый костлявый курсант с перебитым носом. Справа сопел какой-то узбек из соседнего отделения, с которым мы ещё даже не успели познакомиться.

На первом подъёме двое новеньких уже начали сдавать. Один, не из нашего отделения, сбился с шага, начал хватать воздух ртом, как рыба на берегу. Второй ещё держался, но видно было — на тоненького. Никто их не подбадривал. Здесь вообще никто никого не поддерживал словами. Максимум — если надо, подхватят под локоть, чтобы не уронил темп всему строю. И то не из жалости, а чтобы не было потом проблем у всех.

Через какое-то время пришла первая вводная.

— Засада справа! — рявкнул прапорщик, который бежал налегке сбоку.

И вся колонна, не останавливаясь, как по команде рассыпалась в стороны. Кто за валуны, кто в придорожную канаву, кто на колено, кто лёжа. Автоматы уже у всех в руках. Я тоже плюхнулся за камень, дёрнул ствол в сектор, поймал дыхание. Команды сыпались короткие, рубленые. Первый номер — наблюдение. Второй — прикрытие. Третий — связь. Четвертый — смена позиции Всё на бегу, всё в пыли, с горящими лёгкими и ватными ногами.

Потом снова подъём, снова бег. Так и шло. Бежишь — падаешь — ползёшь — стреляешь холостыми — встаёшь — тащишь на себе «раненого» — опять бежишь. Несколько раз нам меняли направление, дважды загоняли на склон, потом вниз по осыпи. На одном из спусков парень впереди неудачно поставил ногу и кубарем покатился метра три. Встал сам, весь в пыли, лицо в крови, и побежал дальше. Даже не матерился. Тут вообще быстро привыкаешь не тратить силы на красивые эмоции.

Я держался. Не знаю, как, но держался, хотя каждый шаг давался с трудом, сил не было. Просто очень не хотел показать слабость. После зоны, после всего, что уже успел пережить, было бы совсем уж позорно сломаться на глазах у этих сухих, злых курсантов, для которых я пока никто и звать меня никак. Организм орал, что хватит. Ноги наливались свинцом. Пот заливал глаза. Во рту стоял вкус железа. Но я упрямо переставлял ноги и не выпадал из строя.

Наверное, именно тогда я и втянулся по-настоящему.

Не в смысле, что мне стало легко. Нет. Легче не стало ни капли. Просто в какой-то момент перестал внутренне сравнивать это место со своей старой ротой. Перестал думать, что там было так, а тут иначе. Перестал мысленно возмущаться, что нас гоняют как собак. Всё. Есть вот этот маршрут, вот это отделение, вот этот темп, и твоя задача — не сдохнуть, не затупить и сделать, что скажут. А все лишние мысли только мешают.

После марш-броска, который, казалось, длился полжизни, нас не повели отдыхать. Нас повели на занятия.

И вот так день за днём оно и продолжалось.

Интенсивность занятий не просто не ослабевали — наоборот, казалось, что с каждой неделей гайки нашего предела выносливости закручивали ещё на один оборот. Физо, огневая, тактика, топография,