Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Идти на занятия не хотелось. В голове бардак, а там думать надо. Затуплю я где ни будь, как пить дать затуплю. И тогда помимо тех неприятностей, что я уже сейчас имею, ещё и меня иметь будут. Мысль об увольнительной, которую поселил в моем мозгу прапорщик, сейчас всплывала всё чаще и чаще. Отдохнуть бы, подумать, собраться с мыслями. Раз такая возможность выпала, то почему бы не воспользоваться? Хоть какая-то польза будет от этих уродов, что мне даже в армии жить спокойно не дают. Того, что меня этот залетный будет караулить у входа в часть, и что за мной проследят, я не боялся. Они же не знают, когда я выйду, и выйду ли вообще. Чтобы за мной следить, им лагерь тут возле КПП разбивать придется. К тому же «Москвич» уехал быстро, и явно не в Чирчик, на трассу он ехал в сторону Ташкента.

Глава 13

Я развернулся и пошёл обратно в расположение уже не так быстро, как шёл на КПП. Спешить теперь было некуда. Решение в голове почти созрело, оставалось только оформить его так, чтобы не вызвать лишних вопросов.

Ерёмина я поймал в учебном классе по тактике. Занятия только закончились, и рота уже выходила на построение. Капитан стоял, смотря с задумчивым видом в окно, рядом торчал старшина с тетрадью и что-то докладывал. Я остановился у двери, постучал костяшками пальцев по косяку.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

Ерёмин даже головы сразу не повернул.

— Обращайся.

— Прошу разрешить увольнение в город до вечера, в связи с прибытием отца.

Вот тогда он посмотрел на меня. Долго. Без всякого выражения. Просто посмотрел, как будто ещё раз прикидывал, что я за человек и не взбредёт ли мне в голову какая-нибудь дурь. Потом кивнул на стол.

— Рапорт пиши.

И всё⁈ Я даже немного растерялся. Так просто? Ни каких тебе вопросов, наставлений, нотаций, что увольнительная — это привилегия которую надо ещё заслужить. Впрочем, моя растерянность быстро прошла. Принцип: дают — бери, бьют — беги, действовал даже в армии.

На краю стола лежал лист бумаги. Я быстро написал, как положено: на имя командира роты, прошу предоставить мне увольнительную в город, в связи с прибытием отца, обязуюсь прибыть вовремя, форму одежды соблюдать, порядок не нарушать. Подписался, поставил дату и протянул лист Ерёмину.

Он взял рапорт, пробежал глазами, взял ручку и, не задав ни одного лишнего вопроса, прямо поперёк листа написал коротко и размашисто: «Уволить до 21.00». Поставил подпись, дату и вернул бумагу мне.

— В канцелярии оформишь. Военный билет получить под роспись. Форма чтобы в порядке была. Опоздаешь на минуту — сожру.

— Есть.

— И ещё, Серёгин.

— Я.

— Если в городе накосячишь, то тебе придется очень хреново. Но если накосячишь, да ещё и патрулю потом попадешься, сразу отчислю к чертям собачим. Спецназовец, который от патруля уйти не смог, говно, а не спецназовец. Понял меня?

— Так точно.

Вот и всё. Почти ни каких нравоучений. Правило только одно — не подвести ротного.

В ротной канцелярии меня встретил писарь — долговязый младший сержант, старослужащий, с вечно уставшим лицом и таким видом, будто вся армия лично ему задолжала. Он взял рапорт, сверился с подписью Ерёмина, открыл шкаф, повозился там и вытащил мой военный билет.

— Распишись.

Я расписался в журнале, получил на руки билет и саму увольнительную — небольшой, аккуратно заполненный бланк с печатью и подписью. Причем за Ерёмина расписался сам сержант, поставив перед его фамилией косую черточку. Бумажка как бумажка, а ощущалась почему-то почти как справка об освобождении из колонии строгого режима.

— В двадцать один ноль-ноль чтобы был здесь, — буркнул писарь — Не на КПП полка, а в расположении, и не в двадцать один ноль-одну, а ровно в ноль-ноль. На вечерней поверке чтобы уже стоял в строю. Отметку о возвращении у меня получишь.

— Понял.

— Все вы понимаете…

С этим я спорить не стал, молча вышел из канцелярии. Потом пошёл приводить себя в порядок. Вычистил сапоги, подправил ремень, стряхнул пыль с формы, заново подшил подворотничок, пригладил всё, что можно было пригладить. Посмотрел на себя в мутноватое зеркало в умывальнике и усмехнулся. Красавец!

С военным билетом и всеми моими сбережениями в кармане, с увольнительной запиской в руке, я снова дошёл до КПП. Тот же прапорщик мельком посмотрел увольнительную, сравнил подписи с образцами, что лежали у него под стеклом, поморщился, увидев черточку, но ничего не сказал. Потом поднял на меня глаза и глянул уже без прежнего раздражения.

— Военный билет.

Я подал. Он сверил, вернул, потом снова раскрыл увольнительную, шлёпнул отметку и кивнул на ворота.

— Свободен. Чтобы вовремя вернулся.

— Есть.

Я шагнул через проходную и впервые за долгое время вышел с территории полка один. Не мешкая, я тут же отправился по пыльной дороге до ближайшей автобусной остановки. Я шел, наслаждаясь свободой, пусть она и была у меня всего лишь до вечера.

До остановки я не добрался. Красно-белый ЛАЗ тормознул рядом со мной, когда до цели мне оставалось всего метров тридцать. На лобовом стекле автобуса красовался номер сто одиннадцать, и надпись «Ташкент-Чирчик».

— В город? — Спросил меня пожилой водитель узбек, когда дверь открылась.

— Да

— Запрыгивай.

Я зашел в душный салон полупустого автобуса, и потянулся за деньгами.

— Эээ. Совсем молодой ещё? Первый раз из части? — Жестом остановил меня водитель — Военным проезд бесплатный. Садись дорогой, денег не надо.

Я спорить не стал, и послушно плюхнулся в мягкое кресло возле окна. Автобус тронулся.

Чирчик располагался на юго-западе от нашей части. Дорога к городу шла вдоль канала, мимо бетонных заборов с колючей проволокой и бесконечных рядов пирамидальных тополей. Ехали мы совсем не долго, и вскоре оказались в пригороде Чирчика. Автобус проехал мимо Троицкого, где старые глинобитные дувалы сменялись советской застройкой, и оказался в городе. Над Чирчиком, как башни старинной крепости, находящейся в осаде, возвышались трубы какого-то промышленного предприятия, из которых густо валил дым.

Первое ощущение от города — это неприятный запах аммиака и зелень. Дым из господствующей над городом труб, в безветренную погоду, или когда ветер менялся, накрывал его густой пеленой,