Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

прыжки, горная подготовка, связь, ориентирование, действия группы в засаде и при отходе, организация наблюдения, маскировка, инженерка. Нас гоняли в классах, на стрельбище, в горах, на спортгородке, на плацу и где-то между всем этим ещё умудрялись заставлять учить уставы, сигналы, условные обозначения и ещё кучу всего. Иногда мне казалось, что здесь сутки длиннее, чем у нормальных людей. Иначе я просто не понимал, как в одни и те же двадцать четыре часа можно впихнуть столько боли, усталости и информации.

Но человек, как ни странно, ко всему привыкает. Втянулся и я.

Постепенно начал узнавать людей в роте. Костлявого паренька с перебитым носом оказывается звали Никита Силантьев, и он отлично работал по топографии, зато плавал в радиоделе. Худой, вечно мрачный узбек из нашего взвода — Мансур Рахматуллаев — на маршах шёл как ишак: медленно, молча, но неубиваемо, зато на теории иногда тупил так, что Ерёмин от его ответов даже глаза закатывал и морщился, словно у него зуб болел. Ещё был Гриша Саевич, рыжеватый белорус с тяжёлой челюстью, который вечно выглядел, будто собирается кому-то дать в морду, но на деле он оказался вполне нормальным парнем. Не добрым — тут добрых вообще не водилось — но спокойным и надёжным.

Со временем и ко мне привыкли. Относились без особой теплоты, но и не назил никто. В этой роте вообще всё решалось просто. Если человек тянет, не скулит, не подставляет других и не пытается выехать за чужой счёт — значит, с ним можно иметь дело. Если нет — он быстро исчезает сам. К нему тут не прикипали.

Никаких привилегий у меня, разумеется, не было и близко. Более того, первое время с меня спрашивали даже строже. Может, потому что переведённый. Может, потому что Ерёмин специально хотел посмотреть, не сломаюсь ли. Но постепенно я нагнал отставание от остального потока. Сначала по мелочи: перестал путаться в сигналах, начал без заминки выполнять нужные команды, стал быстрее ориентироваться по карте. Потом и по общему уровню подтянулся. Не отличник, конечно, но уже и не в хвосте. На тактике перестал тормозить. На маршах держал темп. На стрельбе работал крепко. Где-то даже начал брать за счёт опыта, которого у местных пацанов просто не было. Всё-таки улица, зона и прежняя жизнь кое-чему учат — прежде всего быстро схватывать, видеть опасность, просчитывать грядущие неприятности на шаг вперед, и действовать на опережение, чтобы их не допустить.

Старую свою роту я за это время видел ещё пару раз. Издалека, на плацу, в столовой, однажды возле стрельбища. Уже как чужих. Мы кивнули друг другу, и всё. У них шёл финальный этап подготовки, потом выпуск, распределение, и вскоре они вообще убыли из учебки. Разъехались по частям, кто куда. Странно было на это смотреть. Казалось бы, совсем недавно я жил с этими людьми в одной казарме, жрал из одного котла кашу, бегал по одному плацу, дрался, ругался, дружил, враждовал. А теперь они уехали, и будто целый пласт жизни отрезало. Даже Макса с его вечной ухмылкой больше рядом не было. Исчезли. Растворились в армии.

И вот тогда я особенно остро почувствовал, что назад уже точно ничего не вернуть.

Ни старой роты. Ни старых отношений. Ни той короткой лафы, что мне перепала. Всё. Теперь у меня была только эта сержантская учебка, эта рота, Ерёмин, Лобанов, склоны, марш-броски, верёвки, карты и постоянное ощущение, что ты всё время кому-то что-то доказываешь.

Впрочем, к этому времени меня это уже не давило. Наоборот, появилась какая-то тупая, упрямая уверенность, что и тут я выживу. А потом случилось то, чего я точно не ожидал.

После утреннего построения, когда роту уже собирались разводить по занятиям, дежурный по части подошёл к Ерёмину, что-то тихо сказал ему и протянул бумажку. Тот глянул, потом перевёл взгляд на строй.

— Серёгин.

— Я!

— На КПП. К тебе посетитель.

Я даже не сразу понял смысл сказанного. Какой посетитель?

— Кто? — вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык.

Ерёмин посмотрел так, что лучше бы я этого вопроса не задавал.

— Мне откуда знать? Сказано: прибыл отец. У тебя час на всё про всё. Сдать автомат с БК и бегом. По возращении доложишь.

— Есть.

Я вышел из строя, бегом добрался до оружейной комнаты, оставил оружие и направился к контрольно-пропускному пункту, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодок.

Отец? Какой, к чёрту, отец?

Мой старик в моей прошлой жизни и трезвым-то почти не бывал. Алкаш конченый. На сына ему было плевать всегда, кроме тех редких случаев, когда можно было стрясти с меня денег или что-нибудь пропить из моих вещей. А уж чтобы он сам, по собственной воле, сорвался и поехал в Чирчик, в закрытую часть, повидаться со мной? Да у него на это ни желания, ни денег, ни даже мозгов бы не хватило.

Чем ближе я подходил к КПП, тем меньше мне нравилась вся эта история.

Уже у самого входа я вдруг понял, что знаю ответ. Ещё не видел человека, ещё не услышал ни слова, а внутри уже всё встало на свои места.

Это не отец. Это привет из той жизни, которую я, похоже, слишком рано решил считать законченной.

На КПП дежурный прапорщик мельком глянул в журнал, потом на меня:

— Серёгин?

— Так точно.

— Проходи. Ждёт тебя.

Я вышел в маленький дворик перед проходной и сразу увидел его. Лет сорок с небольшим. Крепкий, чисто одетый, в гражданке. Спокойный, уверенный взгляд. Ни суеты, ни смущения, ни любопытства. Стоял спокойно, курил, щурился на солнце. Увидел меня — бросил окурок, затоптал и едва заметно усмехнулся.

Лицо было незнакомое. Но порода — знакомая до боли.

Таких я в прошлой жизни повидал достаточно. Не шнырь, не бык, не шестёрка с рынка. И не сам хозяин, конечно. Но человек при серьёзных людях. Из тех, кто говорит негромко, вежливо, без мата, а потом после его слов люди или исчезают, или начинают очень быстро понимать, где их место.

Он сделал шаг навстречу.

— Ну здравствуй, Сергей.

Голос тоже был спокойный. Даже слишком. Я остановился в двух шагах от него, глядя прямо в глаза.

— Мы знакомы?

Он чуть усмехнулся.

— Заочно.

— А отец мой где?

— Не приехал, как видишь.

— Вижу.

Повисла короткая пауза. Дежурный на КПП демонстративно отвернулся, будто его это вообще не касается. Мужик оглядел меня — форму,