Выжить - Андрей Алексеевич Панченко

Но внутри было реально тревожно. Я не понимал, как именно они теперь захотят меня ломать. Бить будут? Если только всей толпой, по одному не рискнут, помня пример исчезнувшего грузина. Да даже если и бить, то это даже не плохой вариант. К побоям я привык, мы каждый день в полный контакт на рукопашке рубимся. К синякам и ссадинам в нашей учебке быстро начинаешь относиться философски. Сегодня тебя, завтра ты. Нет, тут дело было в другом. Сержанты, когда хотят сделать человеку жизнь интересной, фантазией не обделены.

Весь день прошёл как в тумане. После столовой нас немного погоняли по мелочи, потом дали время привести снаряжение в порядок, потом снова обычная рутина. Но фоном всё время сидело ожидание.

Вечером, уже после отбоя ко мне подошёл дневальный.

— Серёгин, тебя зовут.

— Куда?

Он чуть усмехнулся:

— В каптёрку. Куда ж ещё.

Вот и всё. Дождался. Я поднялся, натянул штаны и тельняшку, и пошёл. В голове сразу полезли варианты. Сейчас закроют дверь, объяснят, что подрывать авторитет сержантского состава вредно для здоровья. Устроят воспитательную беседу, а чтобы быстрее до моей дурной головы достучаться, будут стучать в неё чем попало. Или ещё чего новенькое придумают. Вариантов было много, и почти все — неприятные.

Но когда я вошёл в каптёрку, то на секунду даже подумал, что дверью ошибся. Стол в каптерке был накрыт. Не как дома, конечно. Скатерти и хрусталя не было. Но по армейским меркам — почти банкет. Хлеб, банка тушёнки, сковорода жаренной картошки, лук, кружки, чайник, даже бутылка стояла. Не водка казённая, понятно, а какая-то левая, где они её взяли — мне лучше было не знать.

За столом сидели Воронцов, Каражигитов и ещё двое сержантов. Все смотрели на меня, но не так, как я ожидал. Без злости. Скорее с интересом.

— Заходи, Серёгин, — сказал Каражигитов. — Чего встал, как на расстреле? Закрывай дверь.

Я закрыл. Стою.

— Ну что стоишь? — усмехнулся Воронцов, трогая уже подсохшую царапину на шее. — Садись. Сегодня тебя бить не будем.

— Пока, — добавил кто-то из угла, и сержанты негромко заржали.

Я сел осторожно, не понимая до конца, где тут подвох. Воронцов разлил по кружкам. Мне тоже.

— Пить умеешь? — спросил он.

— Так точно.

— Вот и хорошо. Пей тогда.

Воронцов и сержанты опрокинули в себя водку, а я, немного подумав, последовал их примеру. Будь что будет, хер с ним. Я ожидал, что сейчас после первой же кружки начнётся что-то вроде: «Ну расскажи, герой, как ты нашего Воронцова по камням катал. Кем ты себя возомнил падла». Но разговор пошёл совсем не туда.

Каражигитов закурил, выпустил дым в сторону и сказал:

— Ты сегодня всё правильно сделал. По-своему, подставил нас конечно, но правильно. Не зассал, не побежал, остался, не бросил отделение. Молодец.

Я молчал.

— Ты не обольщайся, — добавил Каражигитов. — Если бы Воронцов тебя всерьёз искал как врага, может, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. Но сам факт… — он кивнул. — Сам факт хороший.

Воронцов потёр шею и сказал без всякой обиды:

— Я тебя, если честно, недооценил. Думал, ты либо ниже заляжешь и до утра от страха дрожать будешь, либо сам вылезешь, когда позову. А ты, сучонок, решил мне устроить личный праздник.

— Я думал, вы меня там живьем закопаете, если найдёте, — честно сказал я.

Сержанты переглянулись и вдруг заржали.

— Вот это правильно думал, — сказал один из них. — Всю ночь тебя искали, вместо того чтобы спать. Инстинкт самосохранения у тебя, значит, работает.

После этого разговор пошёл легче. Не по-дружески ещё, а как-то… по-мужски, что ли. Без сюсюканья. Они не заискивали, не играли в добрых наставников. Просто дали понять, что теперь смотрят на меня иначе.

Потом Воронцов уже совсем прямо сказал:

— Короче, Серёгин. С этого дня можешь у нас в столовой есть за сержантским столом. Не всегда, когда посчитаем нужным. Но место тебе там есть. Вечером, если надо форму привести в порядок, сапоги нормально почистить, подшиться, постираться по-быстрому — можешь заходить в каптёрку. Чай попить тоже можно. Только без борзоты и без лишних разговоров на стороне. Понял?

Я не сразу ответил. Слишком неожиданно это было.

— Понял.

— И ещё, — сказал Воронцов. — Если зовём — приходишь. Если сидим чай пьём — сидишь с нами. Иногда и не только чай. Но ещё раз повторяю, не борзей. Мы тут решаем, когда, где и сколько.

— Так точно.

— Не так точно, — поморщился Каражигитов. — Тут не строй. Просто понял — и всё. И тут можно по именам.

— Понял.

Он кивнул.

— Вот и нормально. Мы тебя к себе не потому тянем, что ты такой красивый. А потому что характер у тебя есть, башка на месте, и язык за зубами держать умеешь. С отделением ты справляешься, не даешь себе на шею сесть. Духовитый ты пацан, уважаю. Но запомни Серый, мы тебя к себе подтянули, хоть ты и дух бесплотный, так что не вздумай нас теперь подставлять, как сегодня, например. Всего этого можно мигом лишиться.

Сказано это было просто. Но для меня прозвучало сильно. Потому что до этого сержанты были для нас чем-то отдельным. Почти другим видом людей. Они нас дрючили, ломали, строили, иногда били, иногда учили, но всё равно между нами и ими стояла чёткая граница. А тут меня, салагу по сроку службы, вдруг эту границу пригласили чуть-чуть переступить.

И надо признать, это ударило в голову. Мне, казалось бы, бывалому мужику, и Крым и Рым прошедшему, вдруг это польстило. То ли гормоны молодого тела сработали, то ли ещё чего, но я был почти счастлив в тот вечер.

Мы пили, болтали, смеялись. Я узнал, как сержанты вдруг оказались инструкторами в учебном полку, когда весь их призыв ушел за речку. У всех у них была своя история.

Каражигитов, которого звали Жанатом, оказывается переболел желтухой, и после госпиталя его вернули в учебку, когда курсантов его потока тут уже не было. Отдельно его отправлять никуда не стали, оставили.

История Игоря Воронцова был другой. Он был лучшим в своем потоке, и ему сразу предложили заменит уходящего на дембель инструктора. Он согласился, о чем сейчас жалел. После пятой рюмки он признался, что уже дважды писал рапорта с просьбой отправить его в Афганистан, и ему