Зло - Виктория Э. Шваб

Эли провел ладонями по лицу.

– Как ты мог?

– А ты? – парировал Виктор, отрывая нож от стола. – Ты вызвал копов и обвинил меня в том, что я – ЭО. А я тебя не сдал, кстати. Хотя мог бы. – Он почесал голову острием ножа. – Зачем тебе было говорить им такую глупость? Ты знал, что в полиции есть особые люди, которые выезжают при подозрении на ЭО? Какой-то тип по фамилии Стелл. Ты знал про это?

– Сбрендил? – Эли шагнул в сторону, держась спиной к стене. – Положи нож. Все равно меня ранить нельзя.

В ответ Виктор ухмыльнулся. Быстрый шаг вперед – и Эли инстинктивно попытался отступить назад, но встретился со стеной, а Виктор – с ним.

Нож вошел в тело. Это оказалось проще, чем Виктор ожидал. Словно цирковой фокус: вот только что металл сверкал, а потом исчез, погрузившись по рукоять в живот Эли.

– Знаешь, что я понял? – говоря, Виктор почти навалился на него. – Я смотрел на тебя в ту ночь на улице, когда ты вытаскивал из ладони осколок стекла. Ты не сможешь регенерировать, пока я не выну нож.

Виктор повернул его, и Эли застонал. Подкосились ноги, и он заскользил по стене, но Виктор вздернул его вверх рукоятью.

– А ведь я еще не воспользовался своим новым даром, – сообщил он. – Мой трюк не такой впечатляющий, как твой, но довольно действенный. Хочешь посмотреть?

Виктор не стал дожидаться ответа. Воздух вокруг него загудел. Он не стал возиться с переключателем. Сильнее. Больше его ничего не интересовало. Сильнее. Эли завопил – и этот звук доставил Виктору удовольствие. Не удовольствие в духе «солнышко светит и жизнь прекрасна», конечно, но он ощутил сладость наказания. Почувствовал контроль. Эли его предал. Эли заслужил немного боли. Он регенерирует. В итоге у него даже шрама не останется. Самое малое, что может сделать Виктор, это произвести впечатление. Он выпустил нож и стал смотреть, как Эли падает на пол.

– Отметь для своего исследования, – посоветовал он другу, который лежал на полу, хватая ртом воздух. – Ты решил, что наши способности каким-то образом отражают наш характер. Что Бог играет с зеркалами. Ты ошибся. Бог тут ни при чем. Тут важны мы сами. Наше мышление. Сила мысли, способной удержать нас в живых. Вернуть назад. Хочешь знать, откуда я знаю? – Виктор посмотрел на стол, ища нечто новое и острое. – Потому что, умирая, я мог думать только о боли. – Он мысленно подкрутил переключатель, чтобы комната наполнилась воплями Эли. – И как сильно мне хочется, чтобы она прекратилась.

Виктор снова отвел переключатель обратно, и пока он шел к столу, вопли Эли смолкли. Он как раз рассматривал различные лезвия, когда комната взорвалась грохотом. Очень резким и оглушительным грохотом. В полуметре от Виктора осыпалась штукатурка, и он, повернувшись обратно, обнаружил, что Эли одной рукой зажимает рану в животе, а другой держит пистолет. Нож валялся на полу в довольно внушительной луже крови – и Виктор с любопытством исследователя задумался, сколько времени понадобится организму Эли, чтобы ее восстановить. И тут раздался второй выстрел – гораздо ближе к голове Виктора, так что он нахмурился.

– Ты хоть умеешь им пользоваться? – спросил он, проводя большим пальцем по длинному тонкому ножу.

У Эли заметно тряслась рука, сжимающая рукоять пистолета.

– Анджи мертва, – сказал он.

– Да, я знаю…

– …но и ты тоже. – Это была не угроза. – Не знаю, кто ты, но ты – не Виктор. Ты – что-то забравшееся в его шкуру. Дьявол, надевший его облик.

– Оу, – только и сказал Виктор.

Почему-то ему стало смешно. Он хохотал и не мог остановиться. Эли смотрел на него с отвращением, и из-за этого Виктору снова захотелось его прирезать. Он протянул руку за спину за ближайшим ножом, глядя, как пальцы Эли сжимаются на пистолете.

– Ты – что-то иное, – заявил тот. – Виктор умер.

– Мы умерли, Эли. И мы оба вернулись.

– Нет-нет, это не так. Не полностью. Что-то изменилось, пропало, ушло. Разве ты не чувствуешь? Я чувствую.

В голосе Эли прозвучал искренний страх. Виктору стало противно. Он надеялся, что Эли тоже ощущает его – спокойствие, но, похоже, Эли ощущал нечто совершенно другое.

– Может, ты и прав, – согласился Виктор. Он готов был признать, что чувствует себя иначе. – Но если у меня что-то пропало, то у тебя – тоже. Жизнь – это сплошные компромиссы. Или ты решил, что, если предашь себя в руки Бога, Он вернет тебя прежним, и даже лучше?

– А так и было! – прорычал Эли, нажимая на спуск.

На этот раз он не промазал. Виктор почувствовал удар, опустил взгляд, увидел дыру в рубашке и обрадовался, что потрудился отключить себе боль. Он прикоснулся к ране, и пальцы стали красными. Виктор отстраненно подумал, что место попадания неудачное.

Он вздохнул, не поднимая глаз:

– Это несколько самоуверенно, не согласен?

Эли шагнул к нему. Рана в животе уже зажила, на лицо вернулась краска. Виктор понял, что надо продолжать говорить.

– Признайся, – добавил он, – ты ведь тоже чувствуешь себя иначе. Смерть что-то с собой забирает. Что она взяла у тебя?

Эли снова поднял пистолет.

– Мой страх.

Виктор изобразил мрачную улыбку. У Эли тряслись руки, зубы были сжаты.

– Я все еще вижу страх.

– Мне не страшно, – отозвался Эли. – Мне просто жаль.

Он выстрелил снова. Сила удара оттолкнула Виктора на шаг. Пальцы сомкнулись на ближайшем ноже, и он, замахнувшись, вонзил его в вытянутую руку Эли. Пистолет упал на пол, и Эли отшатнулся, чтобы избежать нового удара.

Виктор не собирался останавливаться, но в глазах у него помутилось. Всего на мгновение. Он моргнул, спеша сфокусировать взгляд.

– Пусть ты и можешь отключить боль, – сказал Эли, – но остановить кровопотерю – нет.

Виктор шагнул вперед, но комната накренилась. Он оперся на стол. Пол был залит кровью. Он не знал, сколько тут его собственной. Когда он снова поднял взгляд, Эли был уже совсем близко. А потом Виктор оказался на полу. Он встал на четвереньки, но не смог больше подняться. Рука подломилась под его весом. В глазах снова помутилось.

Эли что-то говорил, но слов разобрать не получалось. А потом Виктор услышал, как пистолет проскрежетал по полу: его подняли. Щелчок взведенного курка. Что-то стукнуло его в спину, словно шутливый удар кулаком, и тело прекратило слушаться. Темнота подползала к краям поля зрения – та самая, которой он так жаждал, когда боль на столе стала нестерпимой.

Густая темнота.