Цвет ночи. Глубокий красный - Лера Виннер

Она не пыталась пока сбросить руки Зейна, но все же напряглась, как тогда, в кабинете. Прикосновение стало достаточно личным, чтобы вызывать ответное бешенство, и краем сознания Зейн отметил, как стремительно и ярко оно вспыхнуло.

— К тому же, я ни хера тебе не обещала. Свое участие — да, но ты не мой Смотрящий.

Она проходилась по верхам, почти касалась, но напрямую не затрагивала способную по-настоящему спровоцировать тему. «Не мой Мастер» повисло в наэлектризованном воздухе не озвученным, но очевидным.

— Пока ты в моем городе — твой. И вести себя ты здесь будешь как подобает, — уловив намек на напряжение однажды, второй раз Зейн пользовался этим знанием намеренно, дернул за воротник, чтобы выбить почву из-под ног.

— Или что? Могу убираться к черту?

Эрика не повысила голоса, но все-таки оттолкнула одним ударом в плечо, более быстрым и мощным, чем Зейн мог ожидать от столь молодого по его меркам существа.

От этого почти-удара, которого он не предполагал, Смотрящего шатнуло, и выпуская из захвата воротник Эрики, он успел заметить, что глаза у нее все же вспыхнули янтарно-желтым цветом.

— Я предупреждала, чтобы ты не смел меня трогать.

Безобразная склока на грани драки, разворачивающаяся на парковке перед его собственным баром и на глазах у всех любопытствующих, была недопустима ровно настолько, чтобы стало все равно.

То, что могло быть по умолчанию прощено Творению от его крови, не было предусмотрено для чужих. Эрика свою чуждость демонстрировала всеми возможными и невозможными способами, напоминала о ней каждым своим поступком, а практика показывала, что единожды пущенные в ход методы для чужаков подобный пыл остужали раз и навсегда.

Зейн успел сделать один короткий шаг, и остановился, когда прохладная и уверенная рука Кэт уперлась ему в грудь, отталкивая.

— Спокойно, старые вампиры! Если ты беспокоишься за устойчивость моей психики, я все время сидела в машине.

В глазах просветлело спустя пару мгновений, и через плечо девушки, о присутствии которой напрочь забыл, он увидел не менее оторопевшую Эрику. Все еще злую достаточно, чтобы сцепиться с ним всерьез, но перед ней отступившую.

Кэт перевела взгляд с одного вампира на другую и обратно, удостоверяясь, что попытка покалечить друг груда отменяется, и только после опустила руки, встряхнула кистью, которую пришлось неудобно вывернуть, отталкивая Эрику.

Именно это движение, кажется, и привело ту в чувство, заставило поймать девушку за локоть, разворачивая к себе.

— Никогда больше не смей лезть между нами, — она так и не заорала, не процедила это сквозь зубы, но от осознания того, что еще доля секунды, и собственными руками изуродовала бы девочке лицо, голос прозвучал хрипло и так зло, что Зейн, наконец, опомнился.

Мердок позади него почти в ту же секунду сделал короткое решительное движение вперед, точно так же намереваясь пусть и с серьезным ущербом для себя, но отодвинуть Кэт от разъяренного вампира, но она оказалась быстрее, еще больше сократив расстояние между собой и Эрикой.

— Никогда больше не смей мне приказывать, — не ответная злость, не угроза.

Кэт просто ставила ее перед фактом так спокойно, будто речь шла о чем-то очевидном и не нуждающимся в пояснениях.

Эрика не ответила, и она накрыла ее запястье ладонью, коротко сжала, давая понять, что инцидент исчерпан.

Зейн позволил себе на долю секунды закрыть глаза, в полной мере осознавая, что сейчас произошло. Это было лучше, чем задумываться о том, какой дочка Мердоков станет через десять-пятнадцать лет, когда окончательно повзрослеет и распробует свою силу.

Обстановку нужно было как-то разрядить, и сделать это должен был именно Смотрящий. Вот только ни одной связной мысли на этот счет у него не было. Разве что правда велеть зарвавшейся гостье в течение трех часов убраться из его города ко всем чертям…

Телефон разорвался слишком громкой третью, ударившей, казалось, прямо в висок.

Малодушно радуясь возможности отвлечься, он сначала пробежал сообщение глазами, а после перечитал внимательнее, прежде чем повернуться к Джону.

— Гнездо Лукаса вырезали подчистую. Мне надо туда.

Глава 20

Дюжину новообращенных и брошенных неизвестными недоумками, перепуганных до мелкой дрожи вампиров Айзек притащил к нему на закате удушливо-жаркого лета 91-го года. За все время их знакомства это был единственный раз, когда он не ставил Смотрящего перед фактом, а просил, и Зейн позволил оставить их. Не из расположения к Айзеку или доброты, скорее, руководствуясь ленивым любопытством. Он поставил бы на то, что забитый тощий очкарик, очевидно прихваченный компанией на студенческий пикник ради общей потехи, окажется единственным из них способным зацепиться за Вечность.

Время показало, что Лукас оказался способен не только выжить, но и удержать при себе остальных. Умный, заботливый, в меру жесткий лидер, сумевший превратить ребят, с которыми при жизни просто хотел дружить, и вместе с которыми случайно умер, в свою семью. Он был одним из тех немногих, кто заставил Зейна удивиться и расписаться в неточности собственных расчетов.

Не успев прожить человеческую жизнь, в Вечности они продолжали жить как люди, и гнездо Лукаса, от «гнезда» в его привычном понимании отличалось разительно. Просто большой дом, позволявший держаться вместе, но оставлявший вдоволь личного пространства каждому. Двенадцать вампиров — большая семья, мало у кого из старших сохранялась такая.

Месиво из разбитого стекла, в которое превратились стоявшие в гостиной безделушки и посуда, скрипело под ногами, заставляя едва ли не кривиться от приглушенного, режущего нервы звука.

Зейн не вдавался на ходу в детали, лишь вскользь обратил внимание на валявшиеся на лестнице очки с выдавленным стеклом и сломанной дужкой, некогда оставленные Лукасом как деталь образа и памятный сувенир.

Круговорот из лиц, обращённого в хаос налаженного быта и образов выносил сознание из реальности, заставляя сосредоточиться на запахах. Кровь, порох, пот, протертая кожа, адреналин такой густой, что застыл в воздухе, подобно дыму.

Собственная ярость, подожженная Эрикой на парковке «Александрии», как фитиль, разлетелась в клочья, разбившись о собственную же почти человеческую растерянность.

Никто не смел трогать его подданных на его же территории, никакие внутренние разборки никогда не выливались в массовое убийство. Его «недопустимо» давно было принято Обществом как данность. Способные на подобное чужаки, столкнувшись с неукоснительным соблюдением правил и готовностью местных отстаивать их, надолго в Нью-Йорке не задерживались.

Бесшумно и стремительно он проходил комнату за комнатой, мимоходом цепляя взглядом детали вроде