Сердце истинного вампира - Северина Мар

Якову об этом не следовало знать, как и о том, зачем на самом деле она за ним идет. Похоже, что он не только глуп, но еще и жалостлив. Эти качества часто идут вместе. Не все глупцы склонны к жалости, но каждый поддавшийся ей и позволивший собой управлять глуп.

– Ладно, тогда вы можете идти со мной, – разрешил Яков. – Но только пока мы не дойдем до деревни. Там мы с вами расстанемся. Ясно?

Катаржина снова тявкнула, давая понять, что все ей ясно.

– Вот и хорошо!

Яков поднялся и пошел дальше вдоль замерзшей реки. За ним, прыгая по ветвям заснеженных елей, бросились белки. Катаржина шла чуть в стороне, принюхиваясь и прислушиваясь к шорохам в лесу.

В одном Яков был прав: Домак просто так ее не оставит. Он предатель, поставивший все на карту. Если Катаржина спасется и расскажет о том, что он натворил, то и сам Домак, и его жена с детьми будут обречены. Он сделает все, чтобы этого не допустить. Ляжет костьми, но найдет ее, чтобы завершить начатое.

Ей не было страшно. Теперь она была готова. Если Домак явится, то горько пожалеет о том, что посмел пойти против нее.

Глава 12

Они шли вдоль закованной в лед реки и стоявших бесконечной стеной заснеженных деревьев, пока сумерки не сменились тьмой.

Яков шагал впереди, вокруг него носились белки. Катаржина продолжала держаться чуть позади. Чем больше она следила за белками, тем сильнее ей казалось, что Яков как-то управляет ими. Могли ли мелкие грызуны ему подчиняться? Ей вдруг вспомнилась крыса, которая забралась в ее номер в отеле.

Нельзя отрицать, что Яков был странным. Если он действительно истинный вампир, то должен обладать огромной мощью. Почему же он тогда совсем ею не пользовался? Он скитался по северу, притворяясь обычным кровососом, и брался за самую грязную работу, хотя мог попытаться объединить вокруг себя оставшихся вампиров и захватить власть. На допросе он утверждал, что ничего не помнит. Мол, спал, закованный в лед и землю, пока его ложе не раскопали олени в поисках ягеля. Врал ли он или говорил правду, это в любом случае было странно.

К вечеру поднялась метель. Небо закрыло ковром кружащегося снега, и им пришлось найти укрытие, чтобы не превратиться к утру в обледенелых снеговиков. Катаржина заползла под ветви разлапистой ели. Возле широкого ствола было сухо, снег сюда не попадал. Пахло хвоей и смолой.

К ней залез и Яков. Немного повозился, устраиваясь удобнее. Хоть он и был ожившим мертвецом, его тело тоже нуждалось в отдыхе, больше напоминавшем анабиоз, чем сон. Он улегся по другую сторону ствола, согнув длинные ноги и обхватив себя руками. Белки устроились подле него: одна у груди, а вторая и вовсе пристроилась на шее, обвив его, как воротником, пышным хвостом. Яков сомкнул веки. Вскоре его и без того слабое дыхание стало совсем тихим. Сердце билось еле слышно, качая по телу загустевшую кровь. Светлые ресницы подрагивали, словно ему снился сон.

Снаружи, за тяжелыми ветвями ели, прикрывшими их, словно шатер, выл ветер и валил снег, заметавший все и вся. Катаржина лежала рядом с врагом, не только своим, но и всего человечества, но отчего-то ей стало легко и хорошо. Будто все заботы развеялись, камень упал с ее шеи и больше не тащил на дно. Она закрыла лапами нос и провалилась в сон.

Проснулась Катаржина от того, что зашевелился Яков, пытаясь выбраться из-под ели. За ночь все кругом завалило, и ему пришлось разгребать снег руками, чтобы прорыть ход.

Первыми наружу выскочили белки и тут же запищали, словно предупреждая, что все хорошо, опасности нет. Затем, утопая лапами в сугробах, выскочила Катаржина. Она фыркала и отряхивалась от снежинок, запутавшихся в шерсти.

Яков вылез из их укрытия на четвереньках. Обтер грудь, спину и лицо снегом и потянулся, разминая плечи и спину.

– Хорошо-то как! – едва ли не пропел он.

Катаржина его восторгов не разделяла. Вокруг была темень, которая все больше ее угнетала. Мороз пролезал даже под волчью шерсть, заставляя опускать уши и прижимать к лапам хвост. За весь минувший день она ничего не ела, и становилось все сложнее терпеть голод. Он резал живот изнутри точно ножом. Еще немного, и она потеряет контроль, отдастся зверю и бросится на первого, кого ей удастся поймать. Она надеялась, что это будет не вампир, а хотя бы белки.

Сам Яков пока не выказывал желания утолить жажду свежей кровью. Но он же выпил целого офицера охраны в поезде. Может быть, убил и еще кого-то. Видимо, ему этого хватало.

Они вновь шли вдоль реки: Яков чуть впереди, Катаржина за ним.

Ночной мрак сменился сумерками, залившими все кругом мутным маревом. Солнце оставалось где-то за горизонтом, не желая подниматься. Под лапами скрипел снег. Яков каким-то образом шел по нему, не проваливаясь, словно вовсе ничего не весил. Катаржине же приходилось сложнее: ее лапы увязали, а нежное брюхо кусал холод.

На излучине реки ей повезло: она почуяла под сугробом сладкий душок зайца-беляка. Рыкнув, она бросилась в снег и принялась резво копать, чтобы как можно быстрее добраться до добычи.

– Эй, вы что там делаете? – поинтересовался Яков, подходя ближе. – Что-то учуяли?

Не обращая на него внимания, Катаржина продолжала рыть. Во все стороны летел снег, как от бульдозера. Вскоре аромат зайчатины сделался невыносим. Она заскулила, прижав уши. С клыков капала слюна.

Она уже видела зайца, жирненького, не успевшего еще согнать нагулянный за лето жир. Уже чувствовала сладость его крови и плоти на своих зубах. Еще мгновение – и ее клыки сомкнутся на его шее!

– Ой-ой, там заяц! – запричитал Яков. – Фу! Не троньте его! Нет!

Он схватил Катаржину поперек туловища и потянул назад.

Она зарычала. Ее зубы сжались на его руке, клыки скользнули по белой коже, такой прочной, словно та была отлита из металла. Она даже не сумела ее прокусить. Не оставила на нем ни царапины.

– Не троньте его, я же вам сказал! – не унимался Яков.

Глупый заяц тем временем пришел в себя и, высоко подпрыгнув, устремился прочь. Виляя толстым крупом с круглым хвостиком, он зигзагами понесся к лесу.

Катаржина рычала, безуспешно пытаясь вырваться из хватки. Яков