Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

Люди в зале загомонили. Кто-то запереживал, увидев новые лица, кто-то узнал гостей и уже поднимался с лавки, чтобы поприветствовать.

— А приехали-то чего? — спросил я у Сыча. — Случилось что-то?

— А ты нам, выходит, не рад? — Сыч приподнял бровь с наигранной обидой.

— Рад так, что чуть бургер не уронил, — улыбнулся я.

— Чего не уронил?

— Потом покажу. Так что стряслось?

— Да ничего не стряслось. Соскучились, — Сыч ухмыльнулся в бороду. — По тебе, по стряпне твоей, чего уж греха таить. У нас там без тебя, брат, тоска зелёная. Вот решили приехать, проведать, да поглядеть как ты тут живёшь-поживаешь.

— Ну, как видишь, — я повёл рукой, — людей полный зал. Стряпня на месте.

Виктор за моей спиной отчётливо фыркнул. Я заметил это, но не повёл и бровью. Игнорировать так игнорировать.

Тут за плечом нарисовался Ратибор, прихромал от дверей.

— Макс, меня послал Николай, велел приглядывать за тобой.

— А ты кто таков будешь? — Сыч развернулся к барду всем корпусом и навис над тщедушным телом музыканта. — И чего тебе надобно от нашего Макса?

Ратибор под взглядом Сыча не стушевался — приосанился, вскинул подбородок и представился со всей доступной ему торжественностью:

— Я Ратибор, бард и сказитель. А Максу и другу его Павлу я обязан жизнью: они спасли меня в минуту смертельной опасности, а после приютили, покуда я залечиваю раны.

— Ишь ты, Макс, — Сыч захохотал, хлопнув себя по колену. — Уже и здесь успел отличиться!

— Само как-то выходит, — развёл я руками.

— Само у него! Знаем мы твоё «само»… Ну да ладно! — Сыч вдруг вскинул палец. — Мы ведь не с пустыми руками!

Он снял с плеча здоровенный мешок и с грохотом взгромоздил на ближайший стол. Развязал горловину и, крякнув, вытащил на свет…

По залу прокатился дружный «ах». Кто-то за дальним столом привстал. Ложка звякнула об пол.

— Смотрите! Это что за монстр?

— Матерь честная…

Из мешка на нас таращилась огромная голова рогатня. Здоровенная, с доброе тележное колесо,: тяжёлые витые рога, костяные наросты над глазницами, оскаленная пасть с частоколом жёлтых клыков. Мёртвая, а всё равно жуткая. Смотреть на неё в упор было неуютно даже мне, а я сегодня видал тварей и похуже.

— Так это же ваш Николай добыл на пару с Павлом! — объявил Сыч с такой гордостью, будто добывал трофей лично. — Глядите, люди добрые, каков зверь! То-то же! Павел ему шею пронзил, а Николай голову отрубил. Правда он и нашего Яшку успел задрать.

Народ повалил ближе: щупать рога, ахать, прикидывать размах. Сыч уже пересказывал соседу историю охоты, безбожно её перевирая.

— А мне-то с ней что делать? — растерянно спросил я.

— Как что? — Хорь подошёл ближе и провёл ладонью по костяным наростам. — Я её обработал честь по чести, гнить не будет, я в чучелах толк знаю. Вешай на самом видном месте, чтоб издалека видать было, что за люди тут живут.

Я задумчиво посмотрел на голову, обвёл зал взглядом.

И меня осенило:

— Слушайте… А ведь таверна-то у нас до сих пор безымянная. Всё руки не доходили. Если Николай будет не против, то в честь этого красавца и назовём.

— О! — Сыч поднял палец. — Дело говоришь!

Зал одобрительно загудел. Кто-то уже выкрикивал варианты, один нелепее другого, и я поспешил свернуть стихийное вече, пока таверну не окрестили «Рогатой мордой».

— Так, всё, всё! С названием решим позже, с хозяином. А вы с дороги ведь, устали? Усаживайтесь, я вас накормлю. Как раз обед готов, и какой обед!

— Да посиди ты с нами, — Сыч ухватил меня за рукав. — Успеется твоя стряпня.

— Стряпня-то успеется, а вот люди голодные. Нет, пять минут потерпите, и я ваш.

Гости расселись за столом у окна. Ратибор пристроился рядом. Его уши работали как локаторы, выхватывая каждое слово.

— Ты макс иди, а я гостей пока песней развлеку. Эх, рука моя не зажила, но разве барда это остановит. Особенно когда душа требует песни! — цветисто объявил он, а затем начал наигрывать первые аккорды.

Сперва разогрелся чем-то бродячим, дорожным.

Люди стали подхватывать ритм и в такт стучать по столам кулаками.

Славное у меня заведение выходит. И вкусно и весело. (Кстати, тоже хорошее название для заведения).

А потом Ратибор объявил новую песню. Я аж нож отложил. Песня была свежесочинённой: Ратибор на ходу подгонял слова, да и сюжет её был явно недавно увиден бардом. Баллада повествовала о красавице-целительнице Елене, что серебряной пылью и зелёным светом спасала людей. Но однажды встретила израненного рыцаря, некого Павла Блаженного, который «не узрел красы, что лечит его раны, и дальше носа своего не зрил», а ещё подарил деве деревянный цветок «столь тяжкий, что едва не оглушил её на месте».

Песня вышла очень весёлая. Зал громыхнул хохотом. Я, зная эту историю лично, разрывался между смехом и ужасом:

— Ратибор! — я подошёл к барду сзади. — Ты это… Павла лучше так не упоминай. Я за твоё здоровье переживаю. И при нём эту песню тоже лучше не пой. Он же тебя вместе с лютней в озере утопит.

— Искусство требует жертв! — гордо ответствовал бард, сияя от удовольствия, но последний припев про деревянный сокрушительный цветок на всякий случай скомкал.

Тем временем в зал влетела Ника. Учуяла, зараза, что народу прибыло, а где народ, там и вкусное. Она прошлась победным кругом между столами, собирая умилённые взгляды, и вдруг замерла, повела носом. И рванула к столу гостей, аккурат по направлению к Сычу. Панда ткнулась носом в сапог здоровяку, обнюхала штанину, привстала на задние лапы, уперевшись передними в колено. Она его явно вспомнила. Они и не дружили-то особо в Дубовом Яру, а вот в ж ты.

— О как! — Сыч почесал её за ухом, и панда зажмурилась. — Отъелась-то как! Хотя чему я удивляюсь? С такой-то кормёжкой.

— Она мне пол-огорода растащила, — хохотнул я. — Всю ценную траву объела. Ходячее бедствие, а не питомец.

Через связь тут же прилетело возмущённое восклицание, которое я перевёл как: «Клевета. Всё было честно добыто».

Сыч огляделся и вдруг заметил в углу Тихона, колдующего