Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

– Это мы завсегда рады, – осклабился командир казаков. – Пощипать – наше дело. Не зря же свои сотни с твоим дозором на юг отправил.

Солнце поднялось в зенит, заливая светом зубчатые хребты. А здесь, на кручах Апеннин, разгоралась своя война – война за каждый камень, где любой безымянный выступ мог стать для солдата последним.

В Чеву вошли к вечеру. У ворот победителей встречали оставшиеся в крепости роты и местные жители с вином и хлебом. Тут же теснились сотни мужчин, многие – в мундирах национальной гвардии Пьемонта. Молва об успешной военной кампании в горах против французов со скоростью молнии облетела окрестности, а это означало, что отбоя от новобранцев, желающих сражаться против общего врага, теперь не будет.

Егоров, спешившись, прошёл в комендантский дом, а вскоре пришли первые донесения от дозоров, ушедших в дальнюю разведку. Вести были тревожные: дивизия Виктора хоть и замешкалась у моста за дальним перевалом, получив известие о разгроме своего авангарда, не отступила, а встала лагерем в десяти верстах, поджидая подхода других частей. А из Генуи по горным дорогам, как поведали местные жители, уже тянулись огромные обозы с припасами и свежими войсками. Армия Моро готовилась прорываться через Апеннины.

– Ничего, господа, положение наше крепкое, – подытожил Алексей, разглядывая с заместителями карту. – У нас тут уже есть своя крепость, есть подкрепление из пьемонтцев и есть как минимум три дня, чтобы подготовиться ко встрече. За эти три дня, имея запасы пороха, можно и горы перепахать. За работу, господа.

За окном догорал закат. Впереди была ночь, полная тревог, и новый день, который для многих мог стать последним. Но измотанные переходом солдаты спали крепко. Они знали: генерал с командирами их не выдадут, они непременно что-нибудь придумают.

Алексей вышел на стену. Егеря караульной смены, зябко кутаясь в шинели, несли вахту – ночи в горах даже в конце мая дышали ледяной сыростью.

Во внутреннем дворе у костра примостились волонтеры и стрелки из полковой команды. Кудряш, мурлыча себе под нос незатейливый мотив, неторопливо гонял шомполом в стволе своей винтовки. Макарыч, скинув сапоги, вытянул ноги к огню и довольно жмурился. Рядом на колодах примостились Пяткин и Афанасьев. Крылов Яков, сидя чуть поодаль, молча возился с курком.

Василий долго смотрел, как Кудряш ловко орудует шомполом, потом не выдержал:

– А дай-ка подержать?

Иван поднял глаза, покосился на Пяткина. Тот чуть заметно кивнул.

– Держи.

Афанасьев принял винтовку бережно, словно младенца. Приложился, прицелился куда-то в темноту, повёл в стороны стволом. Лёгкая. Приклад словно слился с плечом.

– Хороша, – произнёс он негромко, возвращая оружие. Немного помолчал, потёр ладонь о ладонь. – А может, и впрямь через годок к вам податься?

Кудряш усмехнулся, принимаясь за чистку дальше:

– А чего ждать-то, Вася? У нас дело завсегда найдётся.

– Конечно, найдётся, – поддержал Пяткин, подбрасывая ветку в огонь. – До конца кампании ещё ой как далеко. Так что ты тут набивай руку, Василий Иванович. Я тебе дам пострелять. Пригодится.

– Да я-то набью, – хмыкнул Афанасьев. – Только непросто это – между полком и генеральским поместьем выбирать.

Крылов, не поднимая головы, вставил кремень на место, щёлкнул курком – раз, другой.

– Выбор простой, – сказал он негромко. – Было бы из чего выбирать. А там и там, почитай, одно дело делать. Только года уже не те, чтоб на плацу, как прусский гусак, вышагивать.

Макарыч покосился на него поверх огня и иронично хмыкнул:

– Про выбор – оно, конечно, верно сказано. Да ведь и в полку, и в поместье у тебя, Вася, свои люди. Чай, не чужая тебе там земля. Так что и выбирать тебе легче, чем нам когда-то. Эх, Карпыча жалко… нет теперь. Вот уж кого не хватает.

– Да-а, Ка-арпыч… – покачав головой, протянул Пяткин. – Никак не поверю, хоть вроде и сам видел. А ведь всё кажется: вот сейчас он подойдёт сзади, постоит, эдак лукаво щурясь, кашлянет по-стариковски и скажет: «Чего же вы носы повесили, братцы? Аль, может, помирать собрались? Так рано, сапоги же совсем новые, не стоптали ещё».

Костёр трещал, выстреливая искрами в ночное небо. Сидели молча, каждый думал о своём.

– Ладно, – Афанасьев, хлопнув ладонями по коленям, поднялся. – Завтра чуть свет заступать на стену, старшим от штуцерников. Пойду я.

– Иди, Вася, – кивнул Макарыч. – Мы тоже скоро.

Василий задержался на мгновение, оглядел сидящих, будто хотел что-то добавить, но только махнул рукой и шагнул в темноту. Шаги стихли между каменных стен.

Кудряш убрал шомпол в цевьё, завернул винтовку в чехол, завязал тесёмки и потянулся.

– Да-а, вот и ещё один денёк прошёл, – произнёс он, ни к кому не обращаясь. – А в России уже под яровые отсеялись. Черёмуха зацвела.

Макарыч молча смотрел в огонь. Пляшущие тени то разглаживали его лицо, то прорезали глубокими морщинами. Где-то вдалеке ухнул филин, и горы ответили эхом.

– Ваше превосходительство, может, отдохнёте? – тихо спросил подошедший к генералу вестовой. – Завтра день нелёгкий, а вы ведь опять спозаранку встанете.

– Иди, Никит, я скоро, – ответил Егоров, не оборачиваясь. Он стоял на стене, вглядываясь в темноту, туда, где за дальним перевалом затаился враг. Три дня. Трое суток, пока французы подтянут пушки, пока разведают дорогу и пока решатся атаковать. Трое суток, чтобы укрепиться и заложить подрывные заряды. Трое суток жизни для тех, кто сейчас спит внизу или там, в горах, на скальных позициях.

Во дворе догорали костры. Кто-то закашлялся во сне, кто-то невнятно пробормотал. Все живы. Пока.

Алексей зашагал к лестнице. У каменной арки он на мгновение остановился, бросил последний взгляд на черные громады гор.

– Жить будем, – выдохнул он так тихо, чтобы никто не услышал. И шагнул в темноту дверного проема.

Глава 9. Завалить перевал!

Караван покидал крепость затемно, чтобы успеть к перевалу за световой день. Фельдфебель Уфимцев, помощник Вьюгова, шагал в голове колонны. Придерживая за уздцы сонного мула, он то и дело поглядывал на небо, где над зубчатыми скалами ещё тускло мерцали звёзды. Позади, в сизых предрассветных сумерках, растянулась длинная цепь: сотня пьемонтцев вперемешку с пионерами и два десятка мулов, нагруженных пороховыми бочонками, кирками и заступами. В тишине слышалось лишь позвякивание сбруи да стук копыт по камню.

После затяжного подъёма тропа пошла по самому краю пропасти. Местами она сужалась настолько, что людям приходилось вплотную прижиматься к скале, пропуская и придерживая вьючных животных. Бросая взгляд в глубину ущелья, солдаты видели лишь мутную серую дымку, скрывавшую бурный речной поток.

Пьемонтцы шли молча, лишь изредка перекликаясь – коротко и гортанно, – когда нужно было предупредить об