Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Что, напустишь на мою семью своего ручного демона? — оскалился Захарий. — Или заморочишь голову очередному мальчишке? Он и меня ткнет ножом на улице? Такой теперь хлебушек в Субуре пекут? Пополам с кровью, да?

— Не я это начал, Захарий, — юноша спокойно посмотрел в глаза врагу. — Я протянул тебе руку. Твое дело, принять ее или не принять.

— И что потом? — зло усмехнулся Захарий. — Прикажешь под тебя лечь? Я понял, для кого ты столько зерна купил. Савва и Русций уже прибежали лизать тебе задницу? Ты теперь их патрон?

— Товарищ, — поправил его Марк. — Можешь донести в коллегию, но это законно.

— Да что с тобой случилось? — не выдержал Захарий. — Как подменили! Я же тебя с пеленок знаю. Обычный сопляк, каких тысячи. Если бы в церкви не ошивался день и ночь, подумал бы, что ты демон.

— Твое слово, Захарий? — Марк допил кубок и поставил его на стол.

— Иди на проклятый крест (3)! — оскалился тот. — Я не стану договариваться с тобой, щенок!

Захарий резко встал, бросил на стол горсть медяков и пошел в сторону городских ворот. Марк проводил его взглядом и налил себе еще вина. Чего добру пропадать, раз оплачено. Он, будучи человеком деловым и трезвомыслящим, не мог понять, почему его в высшей степени разумное предложение отвергнуто в такой оскорбительной форме.

Кажется, я понял, — подумал Марк, когда кувшин показал дно. — Захарий знает, что у меня на носу крупные неприятности. Тоже мне, новость! Ты, сукин сын, надеешься, что я сдохну первым? Не дождешься! Нож, палки… Это так низменно. Хочешь узнать, что такое нечестная конкуренция, старый козел? Узнаешь! Совершенно необязательно бить кого-то палками, если намерен испортить ему жизнь. Есть методы куда более мучительные.

1 Жест рукопожатия (dextrarum iunctio) использовался римлянами как символ примирения, согласия и заключенного соглашения. Особенно значимым он считался, если совершался при свидетелях. Он наглядно подтверждал достигнутую договоренность, хотя сам по себе не являлся юридической формой. В качестве повседневного приветствия рукопожатие, по-видимому, не использовалось. При встрече римляне обычно приветствовали друг друга словами, а между родственниками и близкими друзьями были распространены объятия и поцелуи.

2 Mercatores frumentarii — торговцы зерном, профессиональные перекупщики, оптовики.

3 Иди на проклятый крест — Abi in malam crucem. Древнее римское ругательство. Указывало на то, что посылаемого нужно казнить, как раба, позорнейшей из видов смерти.

Глава 11

Товарищество пекарей, поминая богов новых и старых, начало работать. Поначалу ругань стояла каждый вечер. Не шибко грамотные пекари путали заказы, долги и количество поставленного зерна. Марку это надоело, и он посадил на ведение бухгалтерии сестер, постигших тайны арифметики и двойной записи. К удивлению Тита, и младшая Фауста тоже оказалась весьма неглупа, только непоседлива очень. Женщин в Риме ставили не слишком высоко, и особенного ума от них никто не ждал. Марк только хмыкал, глядя, как четырнадцатилетняя Лета доставала записи и тыкала их в нос разошедшимся пекарям. Бухгалтерию здесь пришлось вести в восковых журналах-ордерах, и на каждого мастера имелась своя таблица, где записывался приход зерна. Общая мельница пока что оставалась лишь в мечтах. Отец Филипп сохранял молчание, а Марк его не беспокоил. Мельница — это наименьшая из его проблем.

— Уф-ф, — вытер пот Савва, когда закончилось очередное обсуждение. — Ну, Тит, и цепкая у тебя девка. Иному писцу впору. Отдай за моего!

— Занята! — ревниво крикнул Русций. — За Сергия пойдет!

— Ну, ладно, — вздохнул Савва. — Я же ничего, почтенные… Думал, пятьдесят модиев брал, а там пятьдесят два. И печать моя стоит. Вот пропасть! Дурная голова у меня, старая. Не помещается в нее вся эта премудрость.

— Пользуйся, почтенный, — усмехнулся Марк. — Мы с тебя за это денег не просим. Кстати, — он погасил улыбку. — Поговорить бы, Савва…

— Вопрос у меня, — сказал Марк, когда они остались вдвоем. — Я краем уха слышал, что Деметрий, сосед твой по улице, в доле у Захария. У них пекарня на двоих.

— Есть такое, — поморщился Савва. — Сделал мой старый товарищ Деметрий глупость. В долги попал и половину пекарни Захарию продал. Тот его так в оборот взял, что Деметрий рта раскрыть не может. Как будто не хозяин, а колон какой, прислуга… дело к тому идет, что выкупит его долю Захарий в полцены, для младшего сына.

— А сколько у Захария всего печей? — прищурился Марк. — Он об этом не спешит хвалиться. Я вот и про Деметрия не так давно узнал. Думал, он сам хозяин.

— Одна самого Захария, она старшему сыну отойдет, — загнул палец Савва. — Одна среднего сына. И та, что пополам с Деметрием. Больше я ничего не знаю. Он скрытная сволочь. Сделай милость, помоги ему! Нам же с Русцием помог!

— Подумаю, — почесал подбородок Марк. — Пока ничего не обещай ему. Но я подумаю. Хороший хоть мастер? Я его близко не знаю.

— Мастер отменный, — уверил его Савва. — И он, и двое сыновей его.

— Он и двое сыновей… — протянул Марк. — Надо полагать, они там и работают.

— Они работают, — подтвердил Савва, — а Захарий хозяином у них. Они против него и пикнуть не смеют. Зерна без него не купи, печь не залатай. За каждый нуммий поедом ест.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Пусть Деметрий завтра придет в церковь. Я после полудня там буду. Только пусть сначала к Курцию в пекарню зайдет, новую печь посмотрит.

* * *

Церковная суета поглотила Марка с головой. Он подбодрил Прима, у которого на завтра назначен суд, утешил Зою, бросившую лавку на сыновей, и пошел в лабиринт подсобок, чтобы снова разобраться с подношениями. Решить, что пригодится церкви, что можно продать, а что отдать даром, ибо дрянь. А еще на него вновь свалились чужие судьбы.

Купец из Белгики, нотарий из испанской Лузитании, аквитанский виноградарь, британский землевладелец, пекарь из Паннонии… Как последний добрался из разоренного сарматами и квадами Аквинка (1), Марк так и не смог понять. Немыслимо долгий путь по землям, опустошенным набегами диких племен. Перед ним стоял невысокий, щуплый мужичок, и он никак не походил на эпического героя. Да и его жена, молчаливая баба лет двадцати, держащая за руки сына и дочь, тоже не напоминала валькирию. Все четверо — невероятно усталые люди с потухшими глазами.

— Как ты дошел сюда, почтенный? — спросил его Марк, который не смог сдержать любопытства.

— Сам не знаю, — смущенно ответил пекарь. — Божий