Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Признаешь, что убил?

Прим обреченно кивнул.

— Да.

— Чем?

— Ножом.

— Кто дал нож?

— Никто.

— Где взял?

— Подобрал на форуме. Какой-то босяк палкой по голове получил, я и подобрал.

— Люди показывают, что ты ранил их. Зачем?

— Выбраться хотел, господин, — сказал Прим. — Едва не затоптали меня. Испугался так, что чуть сердце не лопнуло. Для того и нож подобрал.

Судья что-то отметил для себя. Марк почувствовал, как внутри все холодеет. Поднялся обвинитель. Он говорил спокойно.

— Закон защищает чиновников императора. Подсудимый вооружился заранее. Он нанес несколько ударов, от которых экзактор Еливферий умер. Следовательно, налицо умышленное убийство.

Он немного помолчал и добавил.

— Возраст не может служить оправданием, если действия свидетельствуют о преступном намерении. Не забываем, что два аппаритора тоже погибли в тот день. Им проломили головы. А нотарий зарезан в спину. Я обвиняю этого негодяя.

— Прим, сын Зои, — судья поднял тяжелый взгляд на мальчика. — Ты убивал аппариторов?

— Нет, господин, — испуганно ответил Прим. — Мне бы и сил не хватило голову проломить. Это в толпе, наверное… Тогда многих побили.

— А нотария Бассиана?

— Нет, господин, — помотал башкой Прим. — Только экзактора.

— А за что ты его убил? — прищурился судья.

— Да за то, что он пекаря Тита обидел, — понурился мальчик. — Тит вместо отца мне. Сколько раз работу давал, когда голодно было. А экзактор ему пятьсот хлебов штрафа ни за что! Сказал, что хлеб плох. А это вранье. Мы тот хлеб всей улицей едим. Я с форума выбирался, а тут он… У меня в голове помутилось все. Такая злоба накатила, господин… Очнулся я с ножом в руке, а на земле экзактор лежит. Мертвый. Я его зарезал, стало быть…

— Может выступить защитник, — сказал судья.

Флавий Виктор поднялся медленно. Марк видел, что адвокат волнуется, но голос его звучал уверенно. Только пальцы сцепились в замок так, что побелели.

— Почтенный судья! Славнейшие сенаторы! Народ Рима! Мой подзащитный — impubes. Он не достиг возраста полной ответственности. Он не скрывал своего поступка и не пытался бежать. Он добровольно пришел в церковь и раскаялся. Да, он совершил страшное преступление, но пусть его накажут как ребенка, а не как взрослого убийцу. Ведь хладнокровный убийца должен иметь умысел. Он должен был спланировать это деяние! А как Прим мог это сделать, если он даже не знал, что почтенный экзактор придет в тот день с проверкой. Одно это свидетельствует, что никакого умысла не было…

Флавий Виктор распинался минут двадцать. Он делал загадочные паузы, возводил руки к потолку базилики и безбожно льстил судье. Марку стало скучно. Не он один понимал, что дело закончит не адвокат. Он всего лишь подготовил мальчика к вопросам. Но судьбу Прима будет решать отнюдь не закон. Наконец, фонтан красноречия у адвоката иссяк, и публика облегченно выдохнула. В зале, куда набился народ, довольно-таки душно. Флавий Виктор поклонился и сел. Дремавший судья поднял голову.

— Есть свидетели?

— Есть.

Вперед вышел дьякон Евгений.

— Что ты можешь сообщить, святой отец?

— В тот день я был в церкви, — начал дьякон. Через несколько дней после беспорядков мальчик сам пришел искать убежища. Он прятался в развалинах. Он был испуган и плакал.

— Он отрицал свою вину? — спросил судья.

— Нет, господин.

— Он пытался скрыться?

— Нет, господин.

— Ты готов поручиться за него?

Евгений посмотрел прямо на судью.

— Да.

— Почему?

— Потому что он раскаялся. И я прислуживал при его крещении.

В зале снова стало тихо. Судья задумался. Он уже собирался открыть рот, подбежавший ликтор положил перед ним запечатанную табличку. Пальцы судьи едва заметно дрогнули. Он с отвращением и испугом смотрел на печать, но не решался сломать ее. Наконец, вздохнул и открыл послание, прочитав его за пару секунд. Видимо, оно оказалось коротким. Судья медленно положил табличку.

— Подсудимый, ты осознаешь, что убил человека?

— Да, — Прим опустил голову.

— Ты хотел его убить?

— Нет.

— Если бы мог вернуть тот день, чтобы ты сделал?

Мальчик заплакал. Первый раз за весь процесс.

— Я бы убежал… Не ударил бы…

Судья закрыл глаза, а потом неожиданно спросил:

— Кто принимает на себя ответственность за мальчика?

Вперед вышел отец Филипп. Он огладил бороду и произнес всего одно слово:

— Церковь.

Судья долго смотрел на пресвитера, а потом произнес:

— Суд удаляется для совещания с асессорами.

Минут через двадцать судья вернулся и сел на свое место. Он внимательно посмотрел на Прима, потом на обвинителя, который уже знал решение, и только потом на Филиппа.

— Суд считает доказанным, что подсудимый нанес смертельный удар. Однако суд считает недоказанным наличие заранее обдуманного умысла. Подсудимый не достиг возраста полной ответственности. Он добровольно явился в церковь и не отрицал содеянного. Он раскаялся, и за него поручились служители Церкви. Суд присуждает виновного к бичеванию и денежному взысканию в пользу семьи погибшего. Десять солидов. До уплаты штрафа мальчик передается под поручительство пресвитера Филиппа титула Пуденция. Если поручительство будет нарушено, приговор подлежит пересмотру.

— Жить будет! — Зоя забилась в рыданиях. — Сынок!

— А где мы десять золотых возьмем? — громко спросил стоявший рядом Секунд и переглянулся с братьями. — Всем в фуллонику идти из-за этого дурня. Не иначе.

— Десять солидов! Проклятье! — ругнулся Виктор. — Они все-таки решили уничтожить эту семью! Но хотя бы бичевание проведут легкой плетью, а не флагеллой. Тут я договорился.

— Что в табличке? — повернулся к нему Марк.

— Мой личный позор, — скривился тот. — «Апостольский престол просит о снисхождении». Вот что там написано. И печать канцелярии епископа стоит.

— Зря ты переживаешь, — хмыкнул Марк. — Когда будешь искать помещение, делай приемную побольше. А то все не поместятся.

К Марку пробилась Зоя и бросилась на грудь, сотрясаясь в рыданиях. Весь накопленный страх выплеснулся в этом плаче. Она доверчиво прижалась к Марку, а сыновья стояли рядом, поглаживая мать по спине и плечам. Такие разные…

— Попрощаемся, старший, — криво усмехнулся Прим. — Десять золотых за меня не дадут. Кому-то из братьев тоже придется в рабы пойти.

— Никто никуда не пойдет, — отмахнулся Марк. — Деньги будут.

— Да как же! — Зоя подняла на Марка непонимающий взгляд. — Десять золотых! Десять! Я сама в рабыни продамся. Позаботься о сыночках моих. Молю!

— Иди в лавку, Зоя, — легонько подтолкнул ее к выходу Марк. — Покупатели хотят гуннских пирожков. Мне с уважаемыми людьми поговорить надо.

Да, с ним желали переговорить. Варнаки из Субуры и Транстиберима встали в сторонке, давая возможность матери выплеснуть свою радость. На страхолюдных рожах Марк читал неприкрытую зависть. Первым подошел Берт. Грубое лицо, словно высеченное из дерева, треснуло улыбкой, сделав парня даже немного приятным. Крупные, как у лошади, зубы показались