Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Ты спятил, — совершенно уверился Захарий. — Ты ведь тоже убытки понесешь.

— Я к ним готов, — серьезно кивнул Марк. — Ты мне пожелал на крест пойти. Помнишь? Тебе придется ответить за сказанное, Захарий. Я тебя с дерьмом смешаю.

— Я не позволю тебя тут свои порядки наводить! — заревел Захарий, но Марк крикнул:

— Берт! Заходи!

— Это еще кто? — остолбенел Захарий, увидев глумливую рожу бандита из Заречья.

— Это Берт, уважаемый в Транстибериме человек, — церемонно представил варнака Марк. — Берт, это Захарий и его сыновья. Уважаемые люди в Субуре. Вон тот, с крысиными зубами, приказал меня палками избить.

— А, помню, — Берт растянул губы в жуткой улыбке. — Мы, старший, малость перестарались тогда. Ты велел их не калечить, но одному руки все же сломали. Уж больно ругался он. Обидно парням стало такие поносные слова слушать. У них какая-никакая, а честь есть.

— Зачем… это… здесь? — Захарий едва мог дышать.

— Это мой законный… — тут Марк сделал многозначительную паузу. — Подчеркиваю, законный, представитель. Он не допустит в пекарню посторонних. Он нанят, чтобы охранять мою собственность.

— Этих запомнил, старший, — кивнул Берт. — А остальным с порога морду разобью. Ты только плати.

— Поговорить надо, — плечи Захария согнулись, а сам он как будто постарел на несколько лет. — Без лишних ушей.

— Оставьте нас, — Марк посмотрел на Берта, и тот молча вышел на улицу. Сыновья Захария пошли за ним.

— Продай свою долю, — глухо процедил Захарий. — Я не допущу такого позора.

— Продать? — задумался Марк. — Почему бы и не продать. Пятьдесят солидов.

— Ты спятил? — пекарь задохнулся от возмущения. — Вся пекарня столько стоит. С ослом, мельницей и зерном.

— Цена моей доли — пятьдесят, золотом, — твердо сказал Марк. — Не нравится, подавай в суд. А пока он будет идти, сдавай урок с остальных печей. Ты можешь себе это позволить. В этой пекарне не будет работать никто, кроме тебя и твоих сыновей. Да, я знаю, что это незаконно. Можешь подать на меня в суд. Хозяину в собственной пекарне распоряжаться не дают. Да вся Субура со смеху помрет.

Захарий смотрел неверяще и отрицательно мотал головой. Цена для него совершенно неподъемна. Это было ожидаемо.

— Берт! — Марк подошел к двери и позвал бандита. — Заходи! Меняйтесь тут с парнями. Это надолго.

Он повернулся к бледному как мел Захарию и по достоинству оценил его вид. Крепкий, моложавый пекарь раздавлен. И раздавил его отнюдь не будущий простой пекарни, и не потеря бесплатных работников. Он богат, и может позволить себе такие расходы. Его плечи согнула та легкость, с которой мальчишка унизил его перед собственными детьми, растоптал власть отца. Захарий внезапно осознал, что под конец жизни может превратиться в посмешище. Потеря лица — это для уважаемого мастера хуже всего.

— Пора вспомнить, как месят тесто, Захарий, — подмигнул Марк. — Я приду вечером, сверю выпечку и пересчитаю мешки с зерном. Вдруг еще сопрешь что-нибудь. Ах да! Тут же Берт! Не сопрешь. Приятного тебе дня! Я сделал тебе предложение. Оно действительно до июньских календ. А потом каждый день цена пекарни будет увеличиваться на силикву.

— Иди на крест! — вызверился Захарий.

— Цена только что выросла на солид, — с каменным лицом произнес Марк. — Почему же ты замолчал, старик? Не хочешь еще что-нибудь сказать? Я тебе напомню закон. Да, я не могу запретить твоим работникам здесь печь хлеб. Суд когда-нибудь встанет на твою сторону. Но я могу запретить тебе закупать зерно, если меня не устроит цена. Что будешь делать, когда опустеет склад? Пойдешь к Либерию? Он даст тебе пшеницу, а ты испечешь из нее казенный хлеб. Хотя нет, ты даже его не испечешь. Цену на дрова тоже ведь придется согласовать со мной.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Это раздались жидкие аплодисменты. Берт скалил зубы в мерзкой усмешке. Уличный бандит не слышал всего разговора, но о его смысле догадался. Он оценил.

— Да ты старший, и без ножа можешь человека раздеть! Опять мое уважение тебе. Теперь-то я совсем понял, что слухи про тебя не врут. Круто дела ведешь.

* * *

Марк стоял под кровлей и морщился, разглядывая работу плотников. Прокураторы набрали самую отъявленную пьянь, рвань и беженцев, и те починили-таки крышу. Сгнивший участок конька заменили обычным бревном, с которого даже не сняли кору, а вместо крепких стоек поставили хлипкие жерди, кое-где упертые в пол без укосин и гвоздей. На обрешетку набили самый дешевый горбыль, место которого в печах Антониновых терм. Скорее всего, именно там их и купили. Рабы тоже подворовывали, как и все в Риме.

К Марку подошел отставной солдат Спурий, который жил тут же, за занавеской. Весь чердак был поделен на такие вот углы. Людям не хватало денег, чтобы оплатить целую комнату. Одинокие старики так и помирали, когда силы оставляли их. Поди-ка спустись с седьмого этажа и поднимись обратно. Тут и молодой запыхается. А если с отхожим ведром? Потому-то чердак инсулы пропитался многолетним запахом мочи, дерьма и крыс, что снова блаженствовали на стропилах. Крыс хлипкие конструкции кровли не смущали ничуть, и они громким писком выражали свое восхищение проделанной работой.

— Дерьмовая кровля, старший.

— Да, год-другой, и завалится все, — поморщился Марк. — Хорошо, если летом. А ну как зимой. Околеем ведь!

— Буду другой угол себе искать, — вздохнул Спурий. — Да только дорого стало. Соседние инсулярии, как прознали про нашу беду, цены подняли.

— Вот сволочи! — возмутился Марк.

Квартирный вопрос в Риме всегда стоял остро. Раньше — из-за того, что город был перенаселен, а теперь из-за печального состояния оставшейся недвижимости. В Субуре чуть не каждый пятый дом или сгорел, или разрушился сам. Их не восстанавливают, потому как не нужно. Тогда цены на аренду упадут. Почти все дома принадлежат казне, кучке сенаторских семей и церкви, получавшей их по завещаниям. Спрос и предложение находились в состоянии хрупкого баланса. Жилья по-прежнему было мало, а хорошего жилья — тем более. Стоило оно неимоверно дорого, особенно то, что сдавалось вместе с лавками в проходных местах. Там цена инсулы измерялась уже в тысячах солидов.

— Пекарня ваша? — спросил Спурий.

— Какое там, — отмахнулся Марк. — Наша только печь. Стены хозяйские. Моя семья тут хлеб печет с того времени, как дом построили.

— И что будете делать, когда этот сарай вам на головы упадет? — усмехнулся Спурий.

— Если живы останемся, к чужим печам заставят встать, — хмуро ответил Марк. — Я по роду пекарь. А есть у меня своя печь или нет, в префектуре