Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Кого душат поборами? — остолбенел Марк. — Сенаторов?

— А ты как думал? — усмехнулся Виктор. — Сенаторы — крупнейшие плательщики налога на землю. А если на земле нет людей? Если рабов пришлось продать, а колоны разбежались? А gleba senatoria, сенаторский взнос? У самых богатых он составляет восемь фунтов золота.

— Сколько? — ахнул Марк.

— Пятьсот семьдесят шесть солидов каждый год! — подтвердил Виктор. — А расходы на зрелища? А одежда? А приемы? А подарки императору? Поверь, им постоянно приходится ездить в Равенну.

— А сенатор не может уйти в армию? — Марк сгорал от любопытства. — А в церковь?

— Многие из них умоляют об этом, — усмехнулся адвокат. — Да кто их отпустит? Они такие же рабы своей должности, как и любой пекарь.

— Вот не знал. — Марк растерянно почесал макушку. — Я-то думал, сенаторы только пиры дают и жрут там паштеты из языков фламинго.

— Есть и такие, — кивнул Виктор. — Но их не так много, поверь. Провинциальные сенаторы по большей части разорены. Выиграли те, у кого остались имения в Африке и на Сицилии. Эти да, утопают в роскоши.

— Узнай мне про этот дом, — Марк встал, огорошенный своим новым знанием. Добавил:

— Интересно, кому в Риме жить хорошо?

— Тем, кто прячет землю и имущество за церковной оградой, друг мой, — ответил Виктор. — Любая другая ограда для нынешней жизни будет слишком хлипкой.

* * *

Захарий вошел в пустую пекарню и повел носом. Что за запах? Какой-то угрюмый варнак поднялся ему навстречу, но, узнав, опустился на лавку. Это не Берт, какой-то другой разбойник. Они тут каждый день новые.

— Почему воняет? — растерянно оглянулся Захарий.

— А чего бы не вонять, если мы тут гадим, — рассудительно сказал зареченский.

Варнак только что поел. На столе остались крошки хлеба и пятна вина. Теперь он точил нож, доводя его смертоносную красоту до истинного совершенства.

— Как гадите? — растерялся Захарий, который углядел засохшую кучу посередине. — Зачем? Тут же хлеб… У вас, негодяев, вообще ничего святого нет?

— Не-а, — помотал лохматой башкой охранник. — Я распятого бога не почитаю. Мне Митра светоносный по сердцу. У вас, христиан, то не убий, то не укради. Не походит мне такой бог. Я с ним с голоду помру.

— Почему на улицу не ходишь? — едва сдерживая слезы, спросил Захарий.

— Нельзя, — спокойно ответил разбойник и вернулся к ножу. Он подышал на лезвие, полюбовался в собственное отражение и взял самый тонкий точильный камень.

Захарий выругался в сердцах и вышел прочь. Видеть такое кощунство было выше его сил. Он упал на скамью, стоявшую тут же, и погрузился в глубокую задумчивость. Мальчишка издевается над ним, это понятно. Но чего он добивается? Месть за оскорбление, нанесенное наедине? Глупость… Месть за то, что его побили палками? Так он уже лишил Захария двух пекарен. Теперь лишает третьей. Зачем ему это?

— Ярмо на меня надеть хочет, — уверился Захарий. — Пригнуть под себя надеется. Не выйдет у него ничего. А варнака этого я выброшу и свою стражу поставлю. Да, убыток, ну и пусть. Все лучше, чем в шута на старости лет превратиться.

Захарий решительно зашагал на улицу, которая словно в насмешку называлась Викус Патрициус. Может, и жили тут когда-то патриции, но сейчас их здесь точно нет. Зато есть мастеровые, шлюхи, разбойники и мелкие торговцы. А если свернуть в переулки, там и вовсе приличного народа не встретить. Это место — единственное, на которое еще не наложил лапу тот, кого в Субуре называли старшим.

Улица Патрициев была больше торговой, а вот пересекающая ее Этрусская улица — сплошные притоны. Тут много девок сгинуло без следа. Вышла симпатичная рыбачка где-нибудь на Сардинии белье прополоскать, а очутилась в римском лупанарии. Здесь ее молодость и пройдет. Здесь наступит быстрая старость. Она уже не поедет домой. Стыдно, да и истрепана годами, как рабский хитон.

Попина последнего разбора. Низкая дверь, за которой начинается дымный сумрак. Каменные своды покрыты толстым слоем копоти. Еды здесь не подают вовсе, только вино. Ну и публика соответствующая. Из тех, кто, увидев богатого пекаря, начинает коситься на дверь. Как бы встретить на обратном пути. Сюда подобные гуси залетали редко. Совсем без ума надо быть, чтобы в переулки сунуться.

— Галл! Приветствую тебя!

— Захарий? — гладиатор оторвался от игры в кости и удивленно уставился на пекаря. — С девочками пришел повеселиться?

— Поговорить надо.

Захарий нервно покосился на разбойную рвань. Людишки, метавшие кости вместе с гладиатором, смотрели на приличную одежду пекаря с плотоядным интересом. Одно движение брови Галла, и они освободили стол, пытаясь изобразить приятные лица.

— Говори.

Галл не отличался многословием, зато хорошо умел слушать. Наверное, поэтому его и уважали, в отличие от троих его друзей. Бывшего гладиатора боги наградили толикой здравомыслия, которая и позволила ему удержаться в разбойном деле столько лет.

— Мне человека надо из пекарни вышвырнуть. Бродяга из Заречья работать не дает.

— Один? — Галл потешно шевельнул рваным ухом. — Почему сыновья и слуги не вышвырнули? Зачем ко мне пришел?

— Боюсь, — признался Захарий. — Они каждый день новые. И по закону там сидят. У них от компаньона таблица есть. Все честь по чести.

— Кто компаньон? — спросил Галл.

— Марк со Спуска, ты его знаешь. Я хорошо заплачу…

— Не интересует такая работа, — лицо Галла приняло каменное выражение. — Других дураков ищи. У меня хорошие люди, но против полусотни мастеровых нам не устоять. Люди Марка нас вслед за Орфеем отправят.

— Убей его! — жарко зашептал Захарий. — Пять золотых даю!

— А за Севера еще пять дашь? — с тем же выражением лица спросил Галл. — А за свору щенков, которые без приказа людей августа режут? А за отца Филиппа сколько отвалишь? Ему достаточно на проповеди заплакать по невинно убиенному Марку, и мне на дне моря прятаться придется.

— Да не узнают, — несмело сказал Захарий.

— Непременно узнают, — покачал головой Галл и повел рукой вокруг. — Кто-нибудь из этих дураков проболтается, что мы с тобой здесь говорили. Или из моих кто-нибудь исповедуется. И все! Это не суд префекта, пекарь. Тут нет обвинителя и адвоката. Тебя сразу признают виновным, а потом исполнят приговор.

— Ты трусишь? — прищурился Захарий.

— Нет, — покачал головой Галл. — Просто я давно кормлюсь этим ремеслом. Я люблю золото, но жизнь люблю больше.

— Найду других, — Захарий с достоинством встал.

— Я провожу тебя, ради нашего старого знакомства, — Галл посмотрел на него с нескрываемой усмешкой. — Тебя уже поджидают. Пока идем, дам тебе совет по дружбе. Не ввязывайся в дела,