Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

Настроение Марка испортилось вконец. Дом гнилой. Ему лет двести, не меньше. А из-за постоянных протечек и некоторой… э-э-э… неопрятности жителей верхних этажей балки перекрытия понемногу превращаются в труху. Новый построить? А на какие, простите, шиши? Это сотни золотых. Выкупить руины? Можно, но сами стены не стоят почти ничего, ценится римская земля. И это тоже огромная сумма в золоте.

Денег нет, но вы держитесь, — думал Марк, глядя в темное пятно на потолке. Дом еще не просох до конца. — Ну а с другой стороны… Когда это меня останавливало отсутствие денег? Да никогда. Я ведь именно так всегда и начинал. По уши в долгах, с мутными схемами и с не менее мутными партнерами.

— Которые потом заплатили мне за долю пулей в башку, — это он уже сказал вслух. — Так себе последний бизнес-план отработал. На четверочку с минусом. А ведь Спурий прав. Проснемся когда-нибудь под кучей битого кирпича, с такими-то арендодателями. У семи нянек дитя без глаза.

Он решительно вышел на улицу и поднялся на пару домов вверх, где стояли многообещающие руины, каких в Субуре полно. Метров двадцать по фасаду, двенадцать-тринадцать вглубь. Позади пустырь, заросший дикой травой, и немолодые уже деревца, пустившие корни на руинах сожженных сараев.

— А тут вполне неплохо, — сказал Марк, когда зашел в дом и поднял голову вверх.

Первый, второй и третий этаж целы, а четвертый напоминает оплывшее мороженое. Его стены обожжены и идут волной, выкрошившись из-за огня старого пожара и дождей. Пятый и шестой этаж когда-то сгорели и осыпались. Перекрытий здесь нет, и прямо над головой светится правильный квадрат весеннего итальянского неба. Несущие стены выложены арками, и из них торчат черные пеньки межэтажных балок, непривычно толстых и добротных. Дом этот был построен крепко, но очередного римского пожара не пережил. Тут это дело обычное.

— Мой дом — моя крепость, — бормотал Марк, меряя шагами периметр стен. — Ведь сюда все влезет. Всё-всё! Даже небольшая закусочная с нашими пирогами. Я его хочу!

Он уселся на гору битого кирпича и загрустил. Чтобы купить даже такую недвижимость, у него и близко денег нет. Развалить отцовскую пекарню не позволят, она входит в систему анноны, даром, что частная собственность. Если начать и тут хлеб печь, моментально наденут ярмо на шею. Префектура не пройдет мимо такого лакомого куска. Мигом обложат уроком и за себя, и за того парня.

Должен быть выход, должен, — думал Марк, который уже видел этот дом своим и расставаться с ним не собирался.

Он мысленно нарисовал этажи, новые печи и даже канализацию. Видение получилось настолько отчетливым, что его пот пробил. Так и в прошлой жизни было. Он сначала видел результат, а потом ввязывался в очередной проект. Тут же проект роскошный, окупаемый примерно за восемь-десять лет. Отличная доходность для недвижимости.

— Я же пекарню не учел! — стукнул кулаком по колену Марк. — Если только аренду считать, то около десяти процентов годовых. А если пекарню более мощную сделать…

И он застонал, ощутив открывающиеся перспективы.

— Марк! Марк! — послышался крик матери. — Домой иди! Я бобы с подливой сделала.

— Бобы с подливой, — усмехнулся Марк. — Мои любимые. Будем сегодня с открытыми окнами спать. Помечтал, будущий финансовый магнат, и хватит. Надо в пекарню идти. Отец кое-кому выходной дал, а хлебушек сам себя не испечет.

Глава 14

Пандура все-таки поддалась усилиям Марка, а несколько уроков бродячего музыканта поставили точку в его образовании. Он почувствовал инструмент, а остальное оказалось делом техники. Надо сказать, извлекаемые из пандуры звуки ему категорически не нравились. Они тоскливы, как жизнь пекаря, тягучи, как мальтийский мед, и приторны, как он же. Марк закрывал глаза и представлял себе полуголых одалисок, танцующих медленный-премедленный танец живота. Кстати, свой половой вопрос он так и не решил, отчего на него стали немного коситься. Вроде в постыдном не замечен, но к девкам не ходит. Странно это для парня его лет.

Марк вышел на улицу, сел перед подъездом и провел пальцами по струнам. В окне немедленно появилась Евфимия, которая мелькала там постоянно. Она если не перемывала кости соседкам, то уж точно с ними бранилась. Только музыка и развешивание белья могло хоть ненадолго заткнуть эту скверную бабу.

— Мириам! Мириам! — заверещала она. — Да где ты? Сейчас Марк играть будет!

Евфимия села, достала горсть орехов и подперла щеку кулаком. Следом за ней показались и остальные. Те, у кого окна выходили на двор, пришли с табуретами и сели прямо на тротуаре, не слишком заботясь об удобствах пешеходов. Пусть по мостовой идут, перепрыгивая застрявшие в щелях капустные листья и сохнущие на закатном солнце пахучие лужи.

Марк еще раз провел пальцами по струнам. Он вроде бы должен перепеть Высоцкого? Увы, на пандуре невозможно и близко изобразить ничего подобного. Даже мелодия «Арабики», которую Марк попытался сыграть, получилась какой-то плоской, бедной на обороты, похожей на всё ту же протяжную восточную песню. Впрочем, народу очень нравилось. Людям и такая музыка в радость. Другой-то все равно нет. В мире, где арфа — вершина музыкального искусства, даже на такие смешные потуги смотрели с восторгом.

Попробовав извлечь из четырех струн хоть что-то знакомое, Марк сдался и пустил свою фантазию на волю волн. Пандура выдавала какое-то дикое попури, в котором только невероятно искушенный слух мог уловить и «Вихри враждебные…» и «Песню мамонтенка», и даже «Разбежавшись, прыгну со скалы». Марк чесал все подряд, терзая костяным язычком натянутые бараньи жилы. Народ безмолвствовал. И вдруг…

— И-аа! И-аа!

Остановившийся на дороге осел, услышав непривычные звуки, решил выразить свой восторг. Марк оборвал мелодию, и возмущенные соседи заорали на возчика, который тоже решил приобщиться к прекрасному.

— У, негодяй такой! — первой завизжала Евфимия. — Да лопни твои глаза, дурень! Никита, сунь ему в рыло!

— Побить его! — закричала Мириам, вечный партнер Евфимии по словесным поединкам. — Мужи, чего смотрите? Так хорошо сидели!

— У, скотина! — поднялись мужики, распаленные женами. — Мы тебе и впрямь бока намнем!

— Ладно, соседи, — встал Марк. — Ночь на дворе. Спать пора. Оставьте бедолагу в покое. Я завтра еще сыграю.

Люди недовольно зашумели, поминая недобрым словом проклятого осла, и пошли по своим домам. Только Евфимия запустила в возчика тарелкой. Марк поднялся к себе, улегся на кушетку, но тут почувствовал, как подмышку ввинтилось горячее тельце. Это Фауста.

— Ты чего пришла, маленькая? — обнял он сестру.

— А ты меня так играть научишь? — девочка обняла