Книга Паучихи - Рика Иволка

Дэв уже одевался, когда сонная Мэл нашла его глазами в полутьме.

– Поторопимся, – коротко шепнул он.

Они быстро собрались и бесшумно выскользнули из дома полукровки, только дверь предательски скрипнула, когда ее открыли и тут же закрыли. Было темно, даже в щелях, откуда днем в поселение пробивались лучи солнца, а теперь тускло лился холодный свет луны. Только огни факелов мелькали вдали у пещер, откуда они сами спускались в город несколько часов назад. Город испуганно оживал посреди ночи, переполошенный внезапным приходом господ-темных, как собака, которую пнул ботинком жестокий хозяин. Они пришли за ней. Пришли, чтобы забрать ее, как забрали Хестина. Все внутри горело. Рвалось наружу. Пока они бежали по узким спящим улицам, которых еще не пробудил рассвет факелов, пока шли по обходным пещерам, ведущим в чуждый мир поверхности, Мэл едва удерживала себя от отчаянного желания развернуться и побежать навстречу мечам, принять бой как должно. Не сдаться живой, так сдаться мертвой, но по пути к смерти забрать как можно больше темных душ, посмевших низвергнуть Великий Дом Алеанундер. Всем естеством она жаждала мести. Однако…

«Месть, – вспомнились последние слова матери, – это спящий аспид на свинцовом блюде, заставленный цветами и фруктами».

Месть должна быть неожиданной, как укус спрятанного в цветах аспида. Месть должна быть точной и выверенной, как его бросок. И никак иначе.

Часть вторая

Глава 9

И Тьма сказала

Девчонка сказала, что если он снова вздумает посмеяться над ней, то сначала она вырвет ему язык, а потом убьет. Он благоразумно промолчал, но подумал: «Если убьешь меня, кто же будет ловить для тебя этих чудесных рыб?»

Ноги подмерзали в безымянной лесной речке, кандалами обнявшей щиколотки, а стопы утопали в ласковом иле, сглаживая это неприятное впечатление. В иле же притаилась его цель. Жирная золотушка, вторая за сегодня – хватит для их романтического обеда на двоих. После полудня рыба вялая, сонная, отдыхает в тени корней прибрежных ив или зарываясь в дно на мелководье, где вода теплее, прогретая солнцем поздней весны.

Нужно только найти ее, разглядеть силуэт в песке или желтоватый блик чешуи, а там дело за малым. Легонько взбаламутить воду по течению, прицелиться, напасть, придавить ко дну, схватить за голову и за хвост, свернуть подковой, протиснуть палец под жабры, вынуть под очи Пастыря и бросить на берег, где золотушка потрепыхается недолго, немо шевеля маленьким круглым ртом, и издохнет.

Рыбачить голыми руками его научила Кади. Кади сначала сказала: «Ты, что ли, принц, что не умеешь? Дай покажу!» Потом, когда он научился, Кади смеялась: «Гля, мужик с крыльями ловит рыбу! Ты, что ли, чайка?» Так он и стал «Алаком Чайкой» благодаря Кади. Вот такой она была, эта Кади. Даст Пастырь, до сих пор есть.

Взбаламутить воду, придавить ко дну, свернуть подковой, палец в жабры и на берег – легкой дороги. Когда вторая – и последняя на сегодня – золотушка была поймана, Алактир вышел из воды, с радостью подставляя чуть окоченевшие стопы солнцу. Солнцу он радовался как ребенок, когда они наконец покинули богомерзкие пещеры альвов. Его спутница радовалась тому куда меньше.

Стоило им переступить порог, разделяющий мир подземный от мира наземного, стоило чистому горному воздуху ворваться в легкие, выгнать оттуда затхлость и сырость пещер, он, право слово, даже малость опьянел. Потерялся. А потом его «госпожа» так закричала, что хмель свободы мигом выветрило. Альвийка подпрыгнула на месте, потом припала к земле, как маленький зверь, когда на него надвигается большой, а потом бросилась назад, врезавшись ему, Алаку, в грудь. Она кричала, что небо сейчас упадет на них и раздавит, что оно приближается: «…вот-вот, сейчас, а-а-а!»

Конечно, он засмеялся. Как было не засмеяться эдакой глупости? Небеса не падают на людей, это люди падают в небеса, когда страшно и много грешат. Иногда с небес, будто клопы со старой перины, сыплются чудовища, если верить легендам. Если верить Кади, все чудовища уже давно высыпались на землю и теперь их называют людьми.

Они шли по приграничным землям уже несколько суток, останавливаясь на отдых и сон днем в каких-нибудь темных пещерах, заброшенных хижинах, иногда даже в холмах-могильниках, а ночью выдвигаясь в путь. И все это время альвийка так смешно и трогательно боялась солнца и говорила такие глупости, что он не мог иногда не посмеиваться. Деревья, дескать, слишком высокие и шумные, не такие, как описывали их альвийские книги. Она вздрагивала от каждого движения ветра, беличьего шороха под кронами самых высоких сосен. Однажды они залегли под козырьком скалы, на краю которой свили гнездо аисты, и девчонка так переполошилась, когда сверху вдруг громко хлестнуло гигантское крыло самца, вылетевшего с рассветом на охоту. А свежий наземный воздух сперва вгонял альвийку в такую густую сонливость, что проспать она могла и весь светлый день.

Алактир вытер ноги о траву, сунул их в сапоги, сложил улов в плащ и пошел к их дневному убежищу. Двадцать шагов к северу, поворот и еще тридцать на юг, там будет бурелом, его обойти, чуть спуститься по склону, и вот пещерка, как лицо волосами, обрамленная корнями мертвого дуба. Очень давно это была чья-то берлога. Свет солнца сюда не попадал даже в самый пик – и, с учетом необходимости пересыпать днем, это было спасением не только для чувствительной к свету «госпожи». Альвийка, насупленная и укутанная в свой мерзкий плащ из его извращенной плоти, сверкала розовыми камушками глаз из тени пещеры. Недовольно – как всегда.

– Голодны, госпожа? – уточнил Алактир, стараясь скрыть иронию за серьезным взглядом. – Дозволите развести костер? Если не хотите есть ее сырой.

Он вывалил перед госпожой свой улов – два слитка потускневшего золота в траве. Кади рассказывала, что как-то раз одна такая рыбка исполнила ее желание, но не сказала какое. Кади была та еще сказочница.

– Только быстро, – раздалось из глубины пещеры.

– Позволите уточнить? – Алактир приосанился, пряча руки за спиной и изображая слугу. – Насколько быстро? Со скоростью падения камня или лепестка?

Прошипела зло:

– Что я сказала насчет насмешек?!

Алактир усмехнулся, виновато наклонил голову:

– Прости. Больше не буду, – и сел напротив, складывая хворост для костра.

Как было не смеяться над ней? Сидела там в темноте, пыхтела злобно. Как кошачеглазый тролль из песенки, которую пели друг другу дети, чтобы