Стигиец - Виталий Сергеевич Останин

— Я тебя понял, — произнес я. — Пойду готовить еда… еду.

— И все? Так просто? — эта недоуменная фраза прилетела мне уже в спину.

— Ты сильная. Ты учишься. Ты даёшь сдачи. Это хорошо, — проговорил я на ходу. — Успехи ученика — награда учителя. До тех пор, пока ученик не бросит вызов. И его придется убивать.

В гостиной повисла тишина. Да, ей предстоит еще многому научиться.

В кухне я уже почти привычно зажег газ на плите, полез в холодильник за продуктами. Мясо птицы, овощи, немного специй. Для хараша не хватало шафрана, но нашлась куркума, которая вполне его заменила — цвет, по крайней мере, у соуса, получился почти таким.

Хараш — походное блюдо. Никаких изысков: быстро, просто, сытно. То что нужно рабочему со стройки перед тем, как учить ванирскую Видящую.

Вскоре в кухне оказался Ксотун. Уселся на подоконник и проскрипел внутри моей головы виноватым голосом.

— Владыка, прости, что не смог предупредить о злых намерениях этой девки. Она заперла меня в спальне, я не мог выбраться!

— А еще поставила тарелку с паштетом и блюдо со сливками? — хмыкнул я.

— Как ты узнал?

— Я поступил бы так же. Ты, конечно же, будешь наказан. Завтрашний день проведешь на сухом корме.

— Но владыка! Это жестоко!

— Я жрец Темного Круга, а ты демон Бездны. Нет ничего, что было бы слишком жестоким для нашего контракта. А теперь уйди, ты мешаешь мне готовить.

Оскорбленный и расстроенный кот убрёл обратно в спальню, я же сосредоточился на продуктах. И, нет. Хотя я совершенно не сердился на Алину за ее поступок, Ксотуна я прощать не собирался. Он мой слуга, а не приятель, и должен был найти способ предупредить меня. Любым способом.

Через некоторое время на кухне появилась и ученица. Тихонько уселась за кухонный стол и после долгого молчания наконец произнесла.

— Ты же не просто киргиз, которого бабка научила семейной магии, да?

Правду о себе я не рассказывал. И объяснил все примерно так, как она сейчас выразилась. На тот момент этого было достаточно. Но…

Отношения учителя и ученика всегда развиваются. Невозможно отдавать свои знания и не становиться друг к другу ближе. Конечно, это не мешает послушникам пытаться убить своих наставников, но это тоже часть обучения. По крайней мере в стигийской традиции.

Сегодня наши отношения сделали шаг вперед. После ее коварного удара я был просто обязан дать ей честное объяснение.

— Батыг умер, — сказал я не оборачиваясь, нарезая филе крупными кусками и бросая его в уже кипящий соус. — Упал с высоты. Три дня назад. Очнулся я. Тело Батыга, душа Маатхотепа.

— Переселение душ⁈ — восторженно вздохнула она за моей спиной. — Она существует!

— О, да, — ухмыльнулся я. — Еще как.

— А Манхотеп это…

— Маатхотеп.

— Египетское имя? Твоя душа из древнего Египта, да?

— Нет, ученица. В те времена, что я родить… родился, еще не было никакого Египта. Моя родина — Стигия.

И я стал рассказывать ей о земле над которой солнце плавится в раскалённом небе, а после стекает золотыми реками по чёрным водам Стикса. Где пески поют древние песни богам, забытым остальным миром. Я говорил о великих городах, чьи зиккураты пронзали небеса подобно каменным копьям, брошенным в лицо самому времени, о Луксоре с его тысячей храмов, где каждый камень пропитан кровью жертв и шёпотом заклинаний, о Кеми, чьи стены помнят поступь великих царей, что повелевали жизнью и смертью одним движением брови.

Я описывал ей базары Шема, где торговали не только шёлком и специями, но и тайнами, и душами, и самим будущим. Где каждый купец был магом, а каждый маг — королём в своём маленьком царстве иллюзий.

И я говорил о тёмном наследии моего народа — о жрецах Чёрного Круга, что плели сны из чужих кошмаров и вырывали секреты из мёртвых губ, о битвах с гиперборейскими колдунами, чьи ледяные бури разбивались о нашу ярость, словно волны о скалы, о войнах с киммерийскими варварами, что приходили с севера с топорами и ненавистью в сердцах, и уходили с позором и проклятиями на устах.

Я рассказывал о том, как Стигия стояла тысячелетиями, пока другие империи рождались и умирали, словно сезонные цветы, о том, что наша сила была не в оружии и не в богатстве, но в знании. Темном знании, кровавом и опасном знании. И когда я закончил говорить, то почувствовал на щеках знакомую ласку жара пустыни.

Или он исходил от кастрюли с харашем?

— Ужин готов, накрывай на стол, — сказал я.

Повернувшись, встретился взглядами с Алиной. Она выглядела одновременно впечатленной и недоверчивой.

— Ты это все придумал, да? — спросила она. — Стигия… Не было же такой страны в древности. И этой, как ее, Гипербореи. Ай! Ты чего! Больно!

Тяжелая ложка ударила ее прямо в лоб. Довольно сильно, может быть даже шишка останется.

— Ты можешь пытаться убить меня, ученица, — произнес я наставительно, аккуратно кладя ложку рядом с ней. — Это нормально — всего лишь экзамен твоего роста. Но никогда не обвинять меня во лжи. Никогда. Поняла?

Потирая лоб, девушка неуверенно кивнула. А когда я, удовлетворенный проведенным уроком, сел за стол, вскочила, и стала накладывать аппетитно пахнущее варево по тарелкам.

Я любил есть. Всегда. И потому, когда тарелка хараша была поставлена передо мной, не думал больше ни о чём, пока с ней не расправился. И со второй тоже. Ни о тактике со стратегией, ни о врагах с союзниками, ни даже о коварной ученице, что пробовала меня сегодня на прочность. Просто ел и наслаждался вкусом — острым, пряным, обжигающим нёбо и согревающим грудь изнутри.

Вообще, никогда не понимал аскетов. В Чёрном Круге их было не меньше половины — надменных жрецов, что морщили носы над жареным мясом и презрительно называли еду «лишь топливом для плоти». Словно плоть — это какой-то досадный придаток к их великому разуму, а не сосуд, в котором этот самый разум обитает. Да, еда — топливо. Но как же эмоции? Как же ощущения? Как же эта палитра вкусов, что танцует на языке, словно наложница в экстазе? Как же хруст свежей лепёшки, ломающейся под пальцами, или густой аромат соуса, впитавшего в себя все специи жаркого Востока? Жрать без удовольствия — это всё