Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

— В таблице так, — он поднял на меня глаза. — А я сегодня видел, что не так.

— Видели, — согласился я.

— Т-то, что делает ваша клиника… — начал он и запнулся. — То, что здесь делают, ломает всё, чему меня учили. И не из-за метода. Метод я понял, я его сегодня записал по шагам. Меня добило другое, — сказал Гадицкий. — Вы это делали как рутину. Екатерина Андреевна подала расширитель, а вы ещё не успели попросить. Девочка вытирала вам лоб и не смотрела на стол, потому что ей незачем. У вас в операционной никто не волновался, кроме меня. Я такого не видел ни в одном институте.

Отвечать на это было нечего.

— Я вам ещё одно скажу, — сказал Гадицкий. — Владимир Константинович собирает эту таблицу шесть лет. У него в ней двадцать две замкнутые магистрали и двадцать два трупа. Он на её основании писал, что случай в принципе неоперабельный, потому что доступ к узлу без разрыва невозможен.

— Доступ возможен, — сказал я. — Нужен только второй человек, который видит то, чего не видят руки.

Он посмотрел на свой чемодан.

— Я об этом не думал в таком порядке, — сказал Гадицкий. — Я думал, прибор нужен, чтобы поставить диагноз. А он нужен, чтобы кто-то другой мог работать. У меня один вопрос. Можно?

— Спрашивайте.

— Как вы услышали второй ритм руками? Без экрана. Я нашел его на приборе, а вы положили ладонь и сказали, что сходится.

— Практика, — сказал я.

Он кивнул и больше ничего не спросил, и вот это было самое важное, что произошло между нами за весь день.

Этот парень за шесть часов увидел в моей клинике столько, что хватило бы на сотню неудобных вопросов. Он задал один и принял ответ из одного слова.

Союзника из такого человека расчетом не сделаешь. Он идёт с тобой потому, что лишнее ему попросту не интересно.

Я научился делить людей по одному признаку. Одни, увидев непонятное, спрашивают, что это такое. Другим интересно, как оно устроено. Первые опасны всегда, вторые только до тех пор, пока им не покажут устройство.

Гадицкому я сегодня показал.

— Сколько вы набрали? — спросил я.

— Девятнадцать, — сказал Гадицкий. — Двадцатую сниму с последнего и поеду. Мне ещё вечером всё это переносить в таблицу.

— Тогда закрываем день, — сказал я.

Он допил кофе залпом, немного поморщился, поставил чашку и пошёл за чемоданом.

* * *

Олеся вышла в половине пятого.

Паскаля она сняла с блузки за двадцать минут до этого, снимать руками не пришлось. Она перенесла настольную лампу на подоконник в спальне, развернула на кровать и включила на полную, хамелеон слез с воротника сам, доехал до покрывала и растёкся под лампой, не сказав ни слова.

В прихожей она проверила сумку, ключи и телефон.

— Сидеть тихо, — сказала Олеся. — К окнам не подходить. Еда на столе, я открыла, она в контейнерах. Ведите себя хорошо.

— Принято, — отчеканил Феликс с вешалки.

— Приемлемо, — донеслось из спальни.

Дверь закрылась.

Щёлкнул верхний замок, за ним нижний. Шаги пошли вниз, на два пролёта, стихли, и внизу хлопнула подъездная дверь.

В квартире стало очень тихо.

Феликс дал тишине постоять какое-то время и снялся с вешалки.

— Строевой смотр вверенного объекта, — объявил он.

Начал он с прихожей.

Прошёл вдоль плинтуса пешком, заглянул под тумбочку, поднялся на полку, которая висела с уклоном вправо, постоял на ней, проверяя, качается она или нет. Полка не качалась.

На кухне он подошёл к чайнику и клювом тронул вилку, выдернутую из розетки.

На окне он проверил шпингалет.

Он был закрыт, но подёргал его дважды, чтобы убедиться.

Контейнеры с едой стояли на столе.

Феликс обошёл их по кругу, заглянул в каждый и остановился у того, где лежала курица. Олеся мелко нарезала курицу, это он отметил отдельно.

В спальне он застал Паскаля растёкшимся под лампой в форме, напоминавшей о хамелеоне только цветом.

— Ты не участвуешь в смотре, — упрекнул Феликс.

— Я тепловой элемент, — отозвался Паскаль, не открывая глаз. — У меня свой пост.

Комендант сел на спинку стула.

— Тяжело быть нелегальным, — вздохнул он.

— Столько лет, — отозвался Паскаль. — Привык.

— Я не про привычку.

Феликс переступил на спинке и повернулся к окну, за которым темнело раньше обычного.

— Я про то, что я нелегален, а по опасным местам ходят они, — сказал он. — Михаил сейчас в клинике с чужим человеком, который читает эфир руками. Олеся уехала к тридцати незнакомым людям. А я тут проверяю шпингалеты.

Паскаль приоткрыл один глаз.

— Ты это уже говорил утром. Олесе. Она тебе ответила.

— Ответила, — подтвердил он.

— И ответ был правильный, — сказал хамелеон и закрыл глаз обратно.

Феликс переступил на спинке стула.

— Тебе легко, — сказал он. — Ты ни за кого не отвечаешь.

— Я отвечаю за себя, — отозвался Паскаль. — Это больше, чем кажется. Меня долго никто не видел, и это вышло не само собой.

— Тебя вчера видели. Таксист, — сказал Феликс.

— Таксист меня слышал, — протянул Паскаль. — Это разные вещи, и разница в том, что слышанное можно объяснить динамиком, а увиденное объяснить нечем.

Он подумал.

— И вообще я тогда сказал «ой», — добавил хамелеон. — Одно слово. А кто сказал «прошу вести аккуратнее» поставленным голосом, тот пусть первым и молчит.

Феликс не нашёл, что возразить, и промолчал.

В дверь постучали.

Стук был одиночный, негромкий, костяшкой, и он пришёлся ровно в тот момент, когда в квартире стояла тишина.

Оба замерли.

— Сидим тихо, — прошипел Феликс.

Постучали второй раз.

Паскаль под лампой пошёл пятнами, тёмными и рваными, пятна побежали от хвоста к голове.

— Что нам делать? — шепнул он.

— Ничего. Молчать, — сказал Феликс.

В замке заскрежетало.

Ключ вошёл в нижний замок и дважды провернулся, дверь пошла внутрь.

— Хладнокровие, — отчеканил Феликс одними губами. — Если что, действуем.

— Как?

— Как учили.

В прихожей раздались шаги.

* * *

Последний пациент ушёл без двадцати пять.

Это была старушка с кастрированным котом на контрольный осмотр, кот весил восемь кило, был здоров, и двадцатую эфирограмму Гадицкий снял с него за те же тридцать секунд.

Клиника заметно выдохнула.

Люба села пересчитывать кассу, Саня перестал держать швабру как копьё, Ксюша сидела на полу возле спящего быка и гладила его по шее, потому что от головы ей уходить было нельзя.

Гадицкий сматывал провода.

Он делал это аккуратно, кольцами по ладони, укладывал в чемодан по одному, а прибор стоял рядом на стойке и всё ещё светился экраном, потому что выключать его он собирался последним.

— Михаил Алексеевич, — сказал он и покраснел. — Я х-хочу сказать.

— Говорите.

— Я т-теперь фанат вашей