"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

Богиня улыбнулась краешком губ и ничего не ответила. Впереди свет понемногу густел, наливаясь белизной, и поле поднималось ему навстречу пологим холмом.

— А там… — Федор мотнул подбородком вперед. — Там, куда мы придем. Будет больно?

— Нет, — она взяла его под руку, легко и просто, по-человечески. — Только не для тебя, витязь.

Он поверил и в это. Две фигуры, высокая нескладная и тонкая светлая, поднимались по склону все выше, пока свет не принял обоих и не сомкнулся за их спинами.

Глава 14

Могло быть и хуже

Сахалин.

Дикая Зона.

Пустошь на месте падения остекленела на сотни шагов вокруг, сапоги давили корку с тонким звоном. Пахло каленым камнем и серой, каждый вдох царапал глотку, с низкого неба сыпался пепел и ложился на плечи серой крупой.

Нечто шел через стеклянное поле неторопливо, по-хозяйски. Тело Буслаева он менять не стал: мятый пиджак с заплатами, круги под глазами, разве что чернота в глазницах стояла теперь вровень с веками. Корка под его ботинками не трещала, а расступалась и смыкалась позади ровной гладью.

Пушкин вскинул ладони, и между отрядом Кузнецова и врагом выросли два золотистых купола, внешний и внутренний. Полусферы загудели, наливаясь плотностью.

Нечто прошел через оба, не сбившись с шага. Внешний купол лопнул с сухим хлопком, внутренний продержался на мгновение дольше и стек ему под ноги дождем искр.

— Возмутительно, — Пушкин встряхнул кисти, и с пальцев сорвались остатки свечения. — Господа, официально заявляю: в лучшие времена он бы и за целый день не пробился.

— Оправдания отложим, — Романов размял плечи. После больницы он был еще слаб, однако меч царь держал крепко. А большего и не требовалось. — К бою, друзья.

— Я думал, будет интереснее, а оказалось, что против меня вышли инвалиды, — Нечто обвел шестерку черными провалами глаз. — Полумертвый царь, лысый поэт, некромант с трясущимися руками… Триста лет подготовки, и вот моя награда.

Лермонтов присел на колено и вдавил пальцы в стекло. Под коркой, вперемешку с оплавленным грунтом, лежали сотни тел монстров, все, что осталось от орды. Некромант потянул энергию, на его висках вздулись жилы, с носа сорвалась темная капля. Мертвечина отзывалась нехотя, туши вразнобой выбирались из провалов, цепляясь за края обломанными лапами.

— Разболтались покойнички, — Лермонтов утер нос рукавом. — Будучи живыми они бегали куда резвее. Распустил их здешний климат.

Нечто небрежно повел кистью, и через пустошь к некроманту метнулся черный серп. Встретить его Лермонтову было нечем. Сбоку ухнуло, стеклянное поле вздрогнуло, и на пути серпа выросла каменная ладонь размером с баржу. Чернота врубилась в нее, взвыла и погасла, оставив на камне дымящийся шрам. Стоник горой навис над пустошью, багровые прожилки тлели в его боках, он глядел на некроманта с легкой укоризной.

— Благодарю, любезный, — Лермонтов задрал голову и снова взялся за свое.

Романов воткнул меч в стекло под ногами и поднял ладони к небу. За спинами шестерки начал нарастать свет, ровный и слепящий, от него по пустоши протянулись длинные черные тени. Восход Солнца, сильнейшее заклятие царя, поднимался над полем огненным полукругом, стекло под ним поплыло.

Романов свел ладони, и свет рухнул на Нечто дугой.

Грохот прокатился до самой Стены. Врага сорвало с места и, вспахивая борозду, поволокло по стеклу. Подняться ему не дали: сверху рухнула черная волна Есенина. Сергей Александрович ударил без замаха, тьма легла плитой и вдавила Нечто в грунт по самые плечи.

Отряд Владимира за века неплохо сработался, и, несмотря на минувшее время, все помнили былую слаженность: пока один жег, второй давил, третий держал прикрытие. Царь вписался в их ритм идеально.

Чехов шел следом за всеми. У запястья каждого товарища он на мгновение задерживал пальцы. Из его ладоней тек тонкий свет, заживлял ожоги, восстанавливал сорванное дыхание, снимал нагрузку с каналов каждого из бойцов.

— Кто свалится раньше времени, того буду лечить за деньги, — предупредил он.

Второй серп, посланный им навстречу, Стоник принял на предплечье, даже не качнувшись.

Лермонтов отдышался и вдавил в стекло обе ладони. Пустошь заходила ходуном. Корка лопалась полосами, выпуская наружу добрую сотню тварей разом: рогатых, жукообразных, оплавленных до костяных пластин. Некромант выдохнул сквозь зубы, кровь из носа пошла ручьем, но строй поднялся и покатился на врага сплошной волной.

Нечто выбрался из-под остывающей тьмы, оправил на себе прожженный пиджак и шагнул волне навстречу. Чернота выплеснулась из него кольцом и прокатилась через пустошь. Сотня туш на бегу осыпалась пеплом, до цели докатилась только серая пыль.

— Занятно, — проговорил Нечто. — Пожалуй, вы сможете развлечь меня перед началом конца. Большего от вас никто и не ждал.

Романов вытащил меч из стекла. Сил у шестерки было на донышке. Второй попытки им никто не даст. Бить нужно наверняка.

Царь поймал взгляд Пушкина. Тот кивнул. Чехов встал между ними и вложил в обоих последнее, что оставалось в его дырявых каналах.

Пушкин выбросил руки вверх, и над Нечто развернулся третий купол. Развернулся и пошел вниз, как пресс. Романов одновременно ударил огненной полусферой. Стекло брызнуло осколками, пустошь всколыхнулась, и на месте, где стоял враг, раскрылся огромный кратер.

Стоник довершил начатое. Гора качнулась, каменные ладони заработали без остановки, и в кратер посыпались глыбы размером с дом. Каждая ложилась с таким грохотом, что под подошвами вздрагивала стеклянная корка.

— Не отпускаем! — Романов вскинул меч над головой. — Все разом!

Шестеро встали полукругом. Чехов связал их каналы в одну жилу, Фанеров-старший молча влил свою долю, Есенин добавил тьмы в общий поток, и над кратером начал набухать огненный шар. Второй рассвет поднимался над Дикой Зоной, воздух дрожал и плыл, жар давил на лица, стеклянная корка текла ручьями, обнажая спекшийся грунт.

— Это конец, тварь, — негромко проговорил Романов, глядя на дно кратера. — Дальше этой воронки ты не пройдешь. Здесь мы тебя и остановим.

На дне кратера, под тоннами камня, в темноте, до которой не доставал даже свет второго рассвета, Нечто усмехался.

* * *

Из Хранилища Мэйдзи я выбрался тем же путем, каким входил, и с минуту привыкал к собственному телу. После чужого внутреннего мира свое сидело тесно, в ушах держался звон, а на языке остался привкус цветущей сакуры.

Император спал, грудь его поднималась ровно, серость сошла с лица, и лекари возле койки суетились