Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

провалов, без тех тревожных пауз, которые вчера заставляли меня стискивать зубы каждый раз, когда счёт между ударами затягивался на лишнюю долю секунды. Тахикардия компенсаторная, рабочая. Сердце справлялось с нагрузкой, которую накладывал мицелий в перикарде.

Я позволил себе два удара сердца на то, чтобы почувствовать облегчение. Потом переключил «Эхо» на караван Вейлы.

И облегчение исчезло.

Мать с грудным ребёнком лежала у крайнего шатра на расстеленной шкуре. Её пульс я нашёл по его слабости — сорок четыре удара в минуту, неровные, с длинными паузами, которые каждый раз заставляли меня напрягаться в ожидании следующего сокращения. Вчера вечером, когда я передавал лекарства через ворота, у неё было шестьдесят восемь. За ночь частота упала на треть, и это означало одно: сердце сдавалось.

Я стоял на стене и смотрел вниз.

Ребёнок лежал у неё на груди. Через «Эхо» видел его пульс — сто пятьдесят восемь ударов в минуту, частый, сильный, чистый. Ни следа мицелия. Плацентарный барьер отработал при беременности, а после рождения мицелий распространялся через кровь и лимфу, не через кожный контакт. Младенец пока здоров.

Но мать кормила грудью. И вопрос, который я задал себе вчера и на который не нашёл ответа, снова встал передо мной, тяжёлый и неподвижный, как камень в русле ручья. Проходит ли мицелий через молоко?

Я спустился к воротам.

Горт ждал у щели между створками, и по его лицу понял, что он уже знает. Он проверял лагеря на рассвете, как я велел, и видел достаточно, чтобы не задавать вопросов.

— Кипячёная вода, — сказал я. — Литр, тёплая, для младенца. Если есть тряпка, которую можно свернуть в соску и обмакнуть, бери. Ивовый отвар для матери, двойная доза. Не для лечения, а для того, чтобы не было больно.

Парень кивнул. Забрал склянку и бурдюк. Вышел через калитку, которую Бран оставлял незапертой для передачи лекарств, и пошёл к лагерю Вейлы.

Я поднялся обратно на стену.

Следующие два часа стоял там и смотрел вниз через «Эхо», потому что отвернуться означало бы предать ту часть себя, которая когда-то давала клятву.

Горт вернулся через двадцать минут. Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — серое, как пепел, с глазами, которые смотрели сквозь меня и видели что-то, от чего хотелось отвернуться.

— Она попросила подержать ребёнка, — сказал он. Голос был ровный, и именно эта ровность выдавала, чего ему стоило держать его таким. — Руки не слушаются. Пальцы не сгибаются. Стражница Вейлы, которая хромает, сидит рядом и держит малого. Мать просто смотрит.

Я не ответил. Повернулся к стене и снова развернул «Эхо».

Стражница сидела на корточках у шкуры, прижимая свёрток к груди.

Вокруг шевелился лагерь. Кто-то подкладывал хворост в костёр. Один из стражников Вейлы грел воду. Старуха с хрипящими лёгкими сидела под шатром, закрыв глаза. Мужчина с мицелием в лёгочных артериях лежал неподвижно, и его пульс был лучше, чем вчера — бульон делал свою работу. Жизнь продолжалась вокруг умирающей женщины, и в этом не было ни жестокости, ни равнодушия, только та безжалостная практичность, которую навязывает выживание.

Пульс матери — тридцать восемь. Тридцать шесть. Длинная пауза. Тридцать четыре.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, сместился на полтора метра к западу, когда «Эхо» зафиксировало то, чего я ждал и боялся. Витальный контур мигнул, как лампочка перед тем, как перегореть. Последнее сокращение левого желудочка слабое, неполное, выбросившее в аорту не больше двадцати миллилитров крови. И тишина. Та абсолютная витальная тишина, которая наступает, когда электрическая активность сердца прекращается и миокард превращается в обычную мышцу, не способную больше ни на что.

Пульс — ноль.

Стражница внизу подняла голову. Она не могла знать точный момент смерти, но что-то в ней сработало — может, изменение температуры руки, которую она держала, может, тот едва уловимый сдвиг, который живые чувствуют рядом с мёртвыми. Она посмотрела на мать, потом на младенца, и прижала его крепче.

Кирена уже спускалась с вышки, и в руке у неё был факел. Правило «мёртвое должно гореть» не знало исключений, ибо за эти исключения мы заплатили уже слишком много, чтобы снова позволить их себе.

Стражница не отдавала младенца. Она вцепилась в свёрток, и кто-то из караванных попытался забрать ребёнка, но стражница оттолкнула его локтем и прижала малого к себе обеими руками.

Кейн подошёл со стороны своего лагеря. Он двигался медленно не потому что устал, а потому что знал: резкие движения пугают людей, которые держатся на грани. Остановился в двух шагах от стражницы. Присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Сказал что-то, и я не услышал слов через стену, но увидел через «Эхо», как мышцы его лица двигались мягко, размеренно, как у человека, который разговаривает с раненым зверем.

Стражница смотрела на него, потом на ребёнка, потом снова на Кейна.

Она протянула свёрток.

Кейн взял младенца обеими руками аккуратно, поддерживая головку, и прижал к груди. Его природная резистентность к Мору, которая позволяла ему контактировать с заражёнными без последствий, была единственной гарантией безопасности для здорового ребёнка в лагере, где каждый второй нёс в себе нити мицелия.

Второй ребёнок. Девочку он нёс четыре дня через мёртвый лес. Теперь ещё и грудной младенец, чья мать лежала на шкуре, остывая.

Кирена подошла с факелом. Двое из каравана Вейлы помогли перенести тело на заранее сложенный хворост, подальше от шатров. Пламя занялось быстро, и запах горящей плоти потянулся над лагерем — густой, сладковатый, тот самый, который въедается в волосы и одежду и не выветривается неделями. Я уже привык к нему. И то, что привык, было, наверное, самым страшным.

Вейла стояла у своего шатра и смотрела на огонь.

Она не скорбела — она считала. Я видел это по её глазам, скользивших от одного больного к другому, и по тому, как губы чуть шевелились. Сколько ещё умрут? Сколько она потеряет, прежде чем караван перестанет быть караваном? Сколько лекарств нужно, и сколько у неё осталось, чтобы заплатить?

Торговец до последнего удара сердца.

…

Вейла подождала, пока хворост прогорит до углей. Потом развернулась и пошла к стене. Походка была другой — не та уверенная, пружинистая поступь Третьего Круга, что я видел вчера. Шаги тяжелее, плечи ниже.

Она встала под стеной и подняла голову.

— Алхимик.

Я стоял наверху, и расстояние между нами было три метра и весь тот опыт, который отделяет человека за стеной от человека снаружи.

— Здесь.

— Три Кровяные Капли. Мешок соли, полпуда. Двенадцать металлических наконечников. Два рулона