Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Мы здесь, — тихо сказала Носик.

Я вышел вместе с ней и помог вытащить чемоданчик и мольберт из багажника. Коробка оказалась легкой, но неудобной — длинная, широкая, цеплялась за все подряд.

— Я донесу.

— Сергей, не надо. Я сама…

— Ты свою сумку неси. Я с этим справлюсь.

Она не стала спорить. Мы вошли в подъезд, где пахло сыростью, кошачьей мочой и куревом. Лампочка на первом этаже мигала, но работала, как и лифт, что уже неплохо, учитывая, что нам нужен был шестой.

Когда мы поднялись, Носик достала ключи, но дверь распахнулась раньше, чем она успела вставить их в замок.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти с чем-то в велюровом халате с крупными цветами, с бигуди размером с гранату на всю голову, в пушистых тапочках, стоптанных до бесформенности. Лицо крупное, с глубокими складками у рта и насмешливым прищуром. В зубах дымилась тонкой едкой струйкой сигарета.

— Явилась не запылилась, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Час ночи, между прочим. Я думала, ты из Москвы пешком идешь.

— Мама, самолет поздний был, — замялась Носик. — Извини.

— Извини, извини… — затянувшись и выдохнув дым в сторону, сказала женщина. Она перевела взгляд на меня, осмотрела оценивающе с головы до ног, нахмурилась. — А это кто?

— Сергей. Коллега. Мы вместе с ним ездили.

— Коллега, — повторила женщина. — Вместе ездили. Как удачно совпало, надо же. Понятно. Заходи, коллега. Не стоять же на лестнице в двенадцать ночи, и так соседи не пойми что уже подумают.

Я переступил порог. Квартира оказалась маленькой, тесной. Узкий коридор, заваленный обувью и старыми газетами. Запах кислой капусты, освежителя воздуха и табачного дыма. На стене гордо шел волнами ковер с оленями, а под ним, покосившись, черно-белая фотография в потрескавшейся рамке.

Носик сняла куртку, повесила на крючок и взяла у меня коробку с мольбертом.

— Мама, это тебе. Из Москвы.

Женщина прищурилась, недоверчиво поворачивая коробку в руках.

— Мне? Шо это?

— Мольберт. Для рисования.

Женщина смотрела на коробку, потом на дочь. Лицо дрогнуло на секунду, не больше, губы чуть разжались, будто хотела что-то сказать, но тут же снова стало непроницаемым.

— Ну, спасибо, — едко сказала она, отставляя коробку к стене, и пальцы слегка задержались на углу, прежде чем отпустить. — Дома жрать нечего, а она — мольберт! А коллега, значит, помогал выбирать?

— Да, — кивнула Носик. — Сергей… Николаевич посоветовал.

Женщина снова посмотрела на меня оценивающе, с легкой иронией.

— И шо, ты тоже врач, Сергей Николаевич?

— Хирург.

— Хирург? — затягиваясь сигаретой, переспросила она. — И давно хирургом?

— Двенадцать лет.

— Двенадцать… — стряхнув пепел в ладонь и сунув в карман халата, сказала она. — А семья есть? Дети?

— Нет.

— Шо, в твои годы и не женат? — покачав головой, протянула она, чуть прищурившись. — И детишек нет? А почему, если не секрет?

— Мама! — вспыхнула Носик.

— Шо мама? Не мамкай! Я просто спрашиваю! — Женщина выпрямилась, как актриса на сцене. — Человек в дом пришел, я имею право знать, с кем моя дочь общается.

Я мог бы сказать, что причины развода — мое личное дело, мог бы развернуться и уйти, но не стал, просто пожал плечами:

— Наверное, не попался никто подходящий.

— Бывает, — поджав губы, согласилась женщина. — И где работаешь? С Маринкой в больнице?

— Сейчас нет. Был конфликт с завотделением.

— Конфликт… — покачала она головой. — А квартира своя или снимаешь?

— Своя. В Казани. — И, развлекаясь и понимая, к чему приведет мой ответ, добавил: — Заложена в банке.

— Ну шо ж… — затушив бычок в пепельнице на подоконнике, сказала женщина. — Хирург без работы, разведенный, без квартиры практически… Голодранец! Маринка, ты где таких находишь?

Носик побледнела и открыла рот, но не успела ничего сказать. За стеной что-то глухо стукнуло, и соседняя дверь тихо приоткрылась.

Из щели выглянуло одутловатое лицо с небольшими серыми глазами и мешками под ними, как у человека, который не высыпался лет десять подряд. Лысый, уши чуть оттопырены. Растянутая кофта с длинным рукавом поверх застиранной майки, старые домашние штаны, раздутые на коленях.

— Фаина Григорьевна, — произнес он участливо, — все в порядке? Я слышал шум…

— Все в порядке, Муля, — не оборачиваясь, отозвалась женщина. — Дочь приехала. С гостем.

Муля шагнул в коридор, его взгляд скользнул по мне, быстро, оценивающе.

— А, гости… — изобразив сочувствие, сказал он. — Поздновато для визитов, вы не находите?

— Самолет поздний, — объяснила Фаина Григорьевна. — Помог донести вещи.

— Понимаю… — кивнув, холодно произнес Муля. Потер ладонью затылок, жест получился неловкий, выдающий напряжение. — Тяжелая дорога, понимаю. Мариночка, если нужна помощь — я всегда рядом.

Он обращался только к Носик, меня словно не существовало. Фаина Григорьевна наблюдала за этой сценой с нескрываемым удовольствием, и ехидная улыбка тронула уголки ее губ.

Я перехватил сумку с когтеточкой поудобнее.

— Марина Владиславовна, спасибо за компанию. Удачи с рефератом.

— Сергей Николаевич, извини… те за… — начала она, глядя на меня виноватым взглядом.

— Все нормально, — развернувшись к двери, перебил я. — До свидания.

— Приятно было познакомиться, — кивнул я Фаине Григорьевне.

— Взаимно, — прищурившись, сказала она. — Надеюсь.

Мулю я проигнорировал и вышел на лестничную площадку. За спиной послышался негромкий голос Носик, она что-то торопливо объясняла, оправдывалась, но разбирать слова я не стал.

Таксист ждал у подъезда, листая что-то в телефоне.

— Долго вас держали, — заводя мотор, заметил он и ухмыльнулся: — Теща будущая?

— Упаси бог, — усмехнулся я.

Он понимающе хмыкнул, машина тронулась, и я откинулся на спинку сиденья.

Дом оказался дальше, чем я помнил, или так просто показалось после долгого дня в Москве. Улицы пустые, редкие машины, фонари тянутся вдоль проспекта бледными пятнами. Таксист молчал, и я не нарушал тишину, думал. Похоже, Фаина держала дочь в ежовых рукавицах, отсюда вечная наивность и неуверенность Марины, а тут еще этот Муля крутится рядом, ждет, когда Носик устанет бороться и согласится на «удобный вариант». Очевидно, что Фаина его держит под рукой — на всякий случай. Небось там уже и схема продумана — как квартиры в