Двадцать два несчастья. Том 4 - Данияр Саматович Сугралинов

тебе не сомневался. Теперь первое задание. Очень важное. Выйди во двор, на детскую площадку. Там есть высокий турник. Влезь на него и подтянись пять раз. Если с первого раза не получится — приходи на следующий день. И так, пока не получится. Я буду ждать этого сигнала».

— Записала, — сказала Танюха, когда я закончил диктовку.

— И подпись: «С уважением, Человек-Паук».

— И че дальше? Типа послать ему?

— Типа да. Так же положи в его школьный рюкзак или туда, где он заметит. Потом расскажешь, что он сделал.

Закончив разговор, я поделился с Носик Степкиными проблемами, на что она грустно заявила, что и ей в школе периодически прилетало за «ботанство».

За этими историями незаметно доехали до «Шереметьево».

На регистрацию успели впритык, и я уже успел пожалеть, что мы не прошли ее заранее онлайн. Когтеточку и мольберт, несмотря на наши опасения, все-таки взяли в ручную кладь, и то и другое прошло по габаритам.

В зоне вылета Носик нервничала, сидела на краешке кресла, вцепившись в посадочный талон, и то и дело поглядывала на табло.

— Ты же всего второй раз летишь? — спросил я.

Она кивнула, потом покачала головой:

— Второй был сюда, это третий. А первый я даже вспоминать не хочу.

Я встал, дошел до кафетерия и вернулся с двумя стаканчиками чая и булочкой.

— Поешь. До Казани кормить не будут.

Носик приняла стаканчик обеими руками, отпила, и постепенно плечи ее опустились, пальцы перестали мять посадочный талон.

— Сергей… — она помолчала. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Ты правда поедешь в село? — спросила она (я уже успел вкратце посвятить Марину в свои планы). — В амбулаторию?

Я кивнул. Для соискательства нужна справка о работе по специальности, а в Казани меня никуда не возьмут. Попробовать, конечно, стоит, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что это будет потерей времени. Оставался вариант с сельским ФАПом в соседнем регионе.

— На пару месяцев. Для аспирантуры.

— И тебя это не… — она подбирала слово, — не пугает? После Казани и Москвы, после всего — и вдруг село?

— Пугает — не пугает, — пожал я плечами. — Надо — значит надо. И чем село хуже города? Там такие же люди живут.

Носик смотрела на меня поверх стаканчика, и я видел, что она хочет спросить что-то еще, но не решается.

— Можно я буду писать тебе? — выпалила она наконец. — Советоваться по реферату. И вообще…

— Нужно!

Она улыбнулась, быстро, застенчиво, и уткнулась в свой чай, который пила вприкуску с булочкой.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мысли сами собой сложились в список текущих и выполненных задач.

Главное — это, конечно, Маруся. Контакт установлен, статья в работе, приглашение на годовщину Беллы получено.

Соискательство — документы поданы, осталось добыть справку с работы.

Лейла пока в порядке, и Владимир взял ее безопасность под контроль. Понятно, что не в моих силах и компетенции обеспечивать защиту девушки, но совесть моя чиста, я сделал для нее все, что мог. Даже потратил козырную карту в лице Владимира.

Ну и подонки Михайленко с Лысоткиным. С ними все несколько сложнее, чем просто украденная работа. Тут что-то смертельное… для меня бывшего. Кремация моего тела что-то скрыла. Но что?

Тем временем объявили посадку на наш рейс. Носик вскочила, едва не расплескав остатки чая, и заозиралась в поисках выхода на гейт.

— Туда, — кивнул я в нужную сторону и подхватил свою кладь и чемоданчик Носик.

Москва осталась позади. Впереди была Казань, новые проблемы, о которых я пока не знал, и старые, которые никуда не делись.

В самолете ряды были по два и два кресла, так что Носик досталось место у окна, а мне — у прохода. Когтеточка торчала из-под переднего сиденья, упираясь мне в ноги.

На взлете Носик вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Я положил ладонь на ее руку, не взял, просто положил, успокаивая. Она покосилась, но ничего не сказала. Когда самолет набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни», пальцы ее понемногу разжались, она задышала ровнее.

— Ненавижу эту часть, — призналась она. — Когда трясет и уши закладывает.

— Посадка будет хуже.

— Спасибо, утешил.

Я хмыкнул — огрызается, значит, приходит в себя.

За окном было темно. Носик прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то внизу, потом спросила не оборачиваясь:

— Сергей…

— М?

— А ты когда в село уедешь? Ну, для справки этой.

— Как найду место. На неделе буду искать.

Она помолчала.

— А куда?

— Пока не знаю. Куда возьмут.

— Это может быть далеко?

— Может.

Носик отвернулась от окна и посмотрела на меня.

— Если ты уедешь надолго… можно мне с тобой? Я — хороший врач.

Я не нашелся что ответить, и она, кажется, не ждала. Просто сказала и все.

Принесли воду в пластиковых стаканчиках. Носик взяла, сделала глоток и откинулась на спинку кресла, а через десять минут дыхание ее выровнялось, и голова медленно съехала мне на плечо. И чего она боится летать? Спит как сурок все равно.

Носик что-то пробормотала во сне и устроилась поудобнее. От нее пахло шампунем и чуть-чуть типографской краской, видимо, от документов, которые она весь день перекладывала из папки в папку.

Я тоже прикрыл глаза. До Казани оставалось чуть больше часа.

Когда самолет резко коснулся полосы, я проснулся. Кто-то захлопал в ладоши. Носик дернулась, приоткрыла глаза и уставилась в окно, не сразу сообразив, где находится.

— Казань, — сказал я. — Приехали.

Она выпрямилась, поправила очки и виновато улыбнулась.

— Извини. Уснула на твоем плече.

— Нормально. Не в первый раз.

Марина хмыкнула и отвернулась, а я вызвал такси. Хотелось поскорее добраться до дома и завалиться спать.

В аэропорту было тихо и пусто — ночные рейсы редко встречают толпами. Мы прошли к выходу, когда Марина спросила:

— Такси вызывать будем?

— Уже.

Таксист оказался молчаливым татарином лет пятидесяти. Он кивнул на наши вещи, помог затолкать мольберт в багажник и тронулся, не задавая лишних вопросов. Я заранее вбил два адреса — сначала Носик, потом свой.

Казань встретила нас пустыми проспектами. Город спал. Носик молча смотрела в окно, прижимая к себе сумку.

Через полчаса машина притормозила у невзрачной шестиэтажки. Серое, обшарпанное здание с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком