Патруль 5 - Макс Гудвин

Она накрыла мою ладонь своей. Такая нежная, тёплая и родная.

— Ты выкрутишься, — сказала она твёрдо. — Ты всегда выкручиваешься.

— Может быть, я сделаю всё ради этого, — улыбнулся я. — Но сегодня я не хочу думать о том, как выкручиваться. Сегодня я хочу просто быть с тобой. Танцевать, пить вино, слушать эту дурацкую музыку и смотреть, как ты улыбаешься.

— Ну, с музыкой проблем нет, — усмехнулась она. — А вот с улыбкой… придётся постараться.

И она улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась. И я понял, что ради этой улыбки готов был пройти через всё, что меня ждёт завтра. И послезавтра. И, наверное, всегда.

А дальше… Мы танцевали под «Крошку мою», пили вино, ели мясо, которое оказалось на удивление вкусным, и смеялись над дурацкими плакатами на стенах. Пробыв там часа четыре, а когда вышли на улицу, небо было уже звёздным. Златоводск редко балует своих жителей звёздами, но в эту ночь небо распахнулось, словно понимало, что нам это нужно.

— Спасибо, — сказала Ира, когда мы сели в машину. — За эту ночь. За то, что ты есть. За то, что ты… мой.

— Я твой, — ответил я. — Всегда. Что бы ни случилось.

Я вёл аккуратно по пустым дорогам ночного Златоводска, хотя сколько там было вина? Бутылка на двоих — не так много… Достаточно для лишения прав, но не достаточно, чтобы натворить беды. Хотя если бы мне кто-то сказал, что я буду выпивать, а потом садиться за руль, рассмеялся бы ему в лицо. Но я многое делаю неправильно, за это и судят. Говорят, что пьяный за рулём — убийца. Но я он и есть, даже если бы я ехал трезвым. Этим профессионал и отличается от случайного человека: у нас всегда есть выбор — делать или нет. Мы не совершаем ошибки на эмоциях, мы точно знаем, что эта ошибка, и делаем её. Поэтому мы ехали домой и за рулём был именно я, а не трезвый водитель, заказанный из какой-нибудь конторы.

А впереди были остатки ночи. Последняя ночь перед тем, как я предстану перед Судом Совета. И я хотел, чтобы эта ночь длилась вечно. Но часы тикали. И время не ждало никого. Даже нас. Эту ночь мы провели вместе, в последнем сексе стриптизёрши и киллера. Ира настояла на сексе без предохранения, сказав, что если завтра я исчезну, она желает жить с продолжением меня, а не строить какую-то «свою жизнь». Я был не против. Дом у меня есть, собаки есть, деньги и машины есть, если и жена умница, почему бы не быть и детям… Мы поспали всего ничего, но для меня этого было достаточно, и когда часы подошли к времени моего отъезда, я собрался как на войну, взяв с собой и вещмешок, и РПК, Сайгу, ПБ, и даже шлем с бронёй. Гранаты, патроны, нож, воду, медицину. Тиммейта, куда без него. И предстал во всём этом перед Ирой.

— Любимый, — прошептала она. — Возвращайся скорей и помни, что, где бы ты ни оказался, тут тебя любят и ждут.

Она обняла меня во всей моей экипировке, а я обнял её аккуратно, чтобы не причинить её коже вреда. И, погладив Рыжика, прошептал коту: — Присматривай за щенками, пока они маленькие, им доверия нет.

Тот взмуркнул прикрыв глаза.

И вышел во двор, а потом, открыв дверь наружу, увидел, что там уже стоит тонированная Газель. По-моему, на такой меня увозили с Северска.

В Газели были люди в масках, на них была чёрная броня и оружие, какие-то американские винтовки. И я сел в Гезельку, где кроме шестерых «тяжёлых» был и мужчина в пиджаке и костюме, в мягкой балаклаве и с пачкой документов.

— Здраствуйте, Четвёртый, благодарю за взвешенное решение принять свою судьбу. Я Грач, ваш адвокат на процессе. Напоминаю, что не свидетельствовать против себя может лишь гражданский. В вашем же случае это полностью перекладывает на вас вменяемое вам и будет носить усугубляющий эффект.

— По каким законам и кодексам меня судят? — спросил я.

— К персонам вашего уровня применимы законы военного времени, вплоть до ликвидации.

— А спецы тут для того, чтобы, если я вдруг не захочу садиться в Газельку?

— Это ваши сопровождающие. Так положено.

Газель тронулась плавно, будто везла не меня, а груз яиц в десять слоёв. В салоне пахло резиной, потом и дорогим парфюмом от Грача. Он сидел напротив, разложив на коленях кожаную папку, и смотрел на меня с профессиональным спокойствием.

— Четвёртый, — начал он, — давайте сразу расставим точки над Ё. У нас на самом деле неплохая позиция. Но вы должны понимать: Совет — это не суд присяжных и не районный судья, которого можно разжалобить. Это люди старой школы. Иногда даже очень старой.

— В смысле?

— В прямом. Они мыслят категориями чести, долга и пользы для государства. Эмоции для них ничего не значат. Важно только то, что ты сделал для Родины и чем твой поступок ей навредил.

Грач откинулся на сиденье, поправил балаклаву, которая явно мешала ему говорить, но он терпел. Профессионал, пахнущий дорого. Странно, что Грач, а не Павлин-мавлин.

— Суд Совета устроен… как бы вам объяснить… как суд в царской России. Понимаете? Там нет адвоката в привычном смысле. Я буду вашим «защитником», но по факту — только голосом, который может смягчить тон обвинения. Решение принимают они. Единолично и коллегиально. Но без права обжалования.

— Красота, — усмехнулся я. — Демократия, которую мы заслужили.

— Это не демократия. Это, к сожалению, необходимость. Вы же сами знаете, Четвёртый, сама ваша должность тоже была необходимостью. — Грач посмотрел на меня. — Думаю, не надо рассказывать, что мир не чёрно-белый. Есть вещи, которые нельзя выносить на публику. Есть люди, которые должны решать без оглядки на прессу, общественное мнение и прочую мишуру.

Он полистал свои бумаги, хотя в полумраке тонированной Газели вряд ли что-то видел. Жест был скорее для уверенности. Скорее всего, Суд Совета в ОЗЛ — дело редкое, очень.

— Совет ОЗЛ — это тайный орган. Ветераны спецслужб, бывшие судьи военных трибуналов, пара академиков, которые знают про таких, как вы, больше, чем любой диссертант. Они не подчиняются никому. Даже президент, если честно, делает вид, что этого совета не существует. Но все всё понимают.

— И много там человек? — спросил я, понимая, что под