Патруль 5 - Макс Гудвин

я его по имени, потому как кличку его я произносить не могу — ну какой он Шотландец. Вполне себе русский Егор — как Егор. Кожаный — отечественный, выпуска эдак года 2000-ного.

И, посадив его в джип, я повёз его домой, что был как раз в Кировском. А высадив, направился в Кировский отдел. А тем временем наступала ночь, тёмная златоводская ночь с небом, затянутым серой пеленой.

Однако звонок от Дяди Миши заставил меня остановиться, и, включив аварийку в машине, приложить трубку к уху.

— Привет, Слав. Ты уже знаешь?..

— Что знаю? — не понял я.

— Машину Зубчихина младшего взорвали. Только что.

— Не. Это не я, — покачал я головой.

— Мы в ОЗЛ знаем, что не ты. Мы первым делом на тебя и подумали. Плохо, что Зубчихин скорее всего подумает так же. Но я не об этом. Завтра у тебя будет хороший аргумент на суде, твой коммунист, думаю будет нам полезен.

— Чем? — удивился я, — Он же отбитый, как тот же — Ярополк.

Но у товарища генерала было своё мнение на этот счёт…

Глава 11

Последняя ночь

— Ты когда-нибудь про Колчака слышал? — спросил меня вдруг Дядя Миша.

— Ну так, — произнёс я. — Недавно фильм про него смотрел.

— Ну так вот, у нашего гостя есть информация об утерянном золоте Российской Империи, а это миллиарды на наши деньги.

— Поздравляю, — кивнул я.

— И мироздание этого друга выкинуло к нам именно тогда, когда ты шёл с матча. А значит, нам с тобой помогают быть, и проект «Вернувшиеся», и весь ОЗЛ не закроют.

— А что, были такие мысли?

— У нас много недоброжелателей, но сила пока что на нашей стороне, а с золотом, вернувшимся в казну, будет совсем хорошо.

— Отлично, я рад, — произнёс я.

— Ладно, не отвлекаю тебя. Ты, наверное, в последнюю свою ночь перед Судом хочешь больше преступников для роты охраны Ленинского района поймать. Удачи тебе в том, что бы ты не делал сегодня.

— Спасибо, — произнёс я.

И, пригнувшись к рулю, вдруг понял, что Дядя Миша прав: тратить последнюю ночь на жуликов очень расточительно, и я поехал домой. Не предупредив никого из командования, что самовольно снимаюсь со службы. Да меня никто и не хватится: после того как меня забрал Гусев в усиление, я для всех пропаду. Кировчане от меня отказались, а Ленинцы были уведомлены о моём отбытии. А оружие я сдал. Водителю Вите придумают другие дела, такие, что о шебутном старшем ГЗ он и не вспомнит. И я въезжал в свой гараж с мыслями, что сегодня ночью я хочу побыть с теми, кто это действительно оценит.

А дома пахло ей. Её духами, её теплом, её жизнью. И уютом который она создала для нас. Она не спала — сидела в гостиной, трудилась над книгой, поджав под себя ноги.

— Ты чего не спишь? — спросил я, снимая куртку.

— Жду тебя. Вдруг ты придёшь, а я сплю, — произнесла она, отложив бук в сторону, посмотрела на меня, своим взглядом, который видел меня насквозь. Она понимала меня лучше, чем я сам себя понимал. — Ты сегодня какой-то… другой. Что-то случилось?

Я подошёл, сел рядом, взял её руку. Молчал несколько секунд, собирая слова, которые не хотелось говорить, но которые должны были быть сказаны.

— Ир, — начал я тихо. — Надевай своё лучшее платье. Сегодня наша ночь и мы едем проводить её вместе.

— Куда? — удивилась она.

— В ресторан для начала. Я хочу, чтобы эта ночь была полностью нашей.

Она не стала переспрашивать. Просто кивнула, встала и ушла в спальню. А через полчаса мы стояли перед зеркалом в прихожей. Она — в изумрудном платье, с распущенными волосами, падающими на плечи. Я — в синем костюме, который не надевал никогда.

— Мы красивые, — сказал я, глядя на нас в зеркало. — Жалко, фоткать некому.

— Себяху давай! — усмехнулась она, доставая телефон. И мы сделали селфи. Я обнимал её за талию, она улыбается, но в глазах уже зарождался вопрос, который она пока не смеет задать.

Сегодня только самое лучшее, и Рендж Ровер мягко урчал, когда мы выехали со двора. Ночной Златоводск спал. Только жёлтые фонари провожали нас до центра, где в переулке, среди старых кирпичных зданий, горела неоновая вывеска: «Бар. Руки Вверх!»

Внутри был стиль нулевых — ярко, безвкусно, но с душой, хотя я этого всего не застал своей душой майора, погибшего под Грозным. На входе нас встретил огромный плакат с Сергеем Жуковым, из колонок доносилось, крутясь на входе «18 мне уже». Внутри было нарочито пафосно: кожаные диваны, зеркальный шар под потолком, барная стойка, обитая пёстрой тканью, и официантки в джинсах с заниженной талией, какие носили двадцать лет назад. Музыка внутри играла негромко, и крутилось, видимо что-то узнаваемое — «Ай-яй-яй, девчонка…».

Мы сели в углу, заказали бутылку хорошего вина, мясо, салаты. Ира с любопытством оглядывалась.

— Зачем мы здесь? — спросила она, когда официантка отошла.

— Чтобы быть тут и сейчас, — ответил я. Суммарно я не помнил эту эпоху, я был старше её, и когда «Руки вверх» стартовали, я был уже мёртв, не застал жевачек «Лов ис», приставок «Денди» и кучи всего еще. Из музыки здешней я тоже банально ничего не слышал, но тут что-то было из того, к чему когда-то стремилась моя Родина, когда её предали, и пришлось прорываться сквозь дешёвый блеск западных ценностей. Но я продолжил: — Я хочу, чтобы ты запомнила меня не в бронежилете и с автоматом, а вот так.

Она нахмурилась. Взяла бокал, но не отпила.

— Слав, что за повод?

Я отпил глоток вина. Несмотря на то, что был за рулём. Кисловатое и терпкое. Как всё, что происходит в моей жизни.

— Я хочу побыть с тобой эту ночь. Потому что завтра у меня выезд.

— Надолго? — спросила она тихо. Спросила так, будто уже знала ответ, но надеялась, что ошибается.

— Не знаю, — ответил я честно. И посмотрел ей прямо в глаза. — Но я хочу, чтобы ты запомнила меня. Вот этого. Не того, который утром уходит в камуфляже, а меня. С тобой. За столом. В костюме, который ты мне выбрала.

Она молчала. Только пальцы сильнее сжали бокал.

— И если меня через пару месяцев не будет… — продолжил я, чувствуя, как каждое слово режет горло, — ты можешь строить свою жизнь дальше. Я этого хочу.

— Почему? — спросила она. Голос дрогнул, но она держалась. — Почему опять ты идёшь туда, откуда можно не вернуться?

— Потому что