Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

воеводам, что смотр войска наконец-то можно считать оконченным. Пусть после того, как они поделят трофеи, отправляются по домам, в свои земли. Мне сейчас спокойнее будет, если они разъедутся.

— Будет исполнено, — кивнул я.

Но был еще один вопрос, который требовал немедленного решения.

— А что делать с пленными? — спросил я, пока она не дала шпоры коню. — С воеводами мятежников?

Мария Борисовна нахмурилась.

— Воеводам, особенно костромским и муромским, я больше доверять не стану, — отчеканила она. — Они предали раз, предадут и второй. Они выжили?

— Не знаю, — честно ответил я. — В той каше, когда мы лагерь брали, многих посекли. Но думаю, основные зачинщики, кто при князьях был, уцелели и сейчас связаны.

— Если так, то в поруб их. Пусть посидят в темноте, подумают о верности. А когда войска разъедутся казню их. А семьи их… — она сделала паузу, принимая решение. — Семьи в холопы. И отправить на границу, в засечные черты. Или на Рязанщину, пусть там землю пашут и от татар отбиваются. Лишить всего имущества и дворянства.

Жестоко, но в духе этого времени. И, честно говоря, справедливо. Они знали, на что шли, когда поднимали мечи против законной власти.

— Понял, — ответил я. — А что с остальными? С простыми ратниками, что сдались?

Мария Борисовна удивленно вскинула бровь.

— А сколько их?

Я покачал головой.

— Точной цифры не знаю. Но больше нескольких тысяч уж точно.

Великая княгиня задумалась. Ей явно не хотелось возиться с этой оравой.

— Ты говорил, что тебе нужны были воины в Курмыше, — вдруг вспомнила она наш старый разговор. — Забирай их.

Я едва сдержал улыбку.

— Я, наверное, приму это предложение, — осторожно сказал я, стараясь не показывать слишком большой радости. — Но мне нужно подумать скольких я смогу прокормить и обустроить. Мы можем завтра все обсудить в Кремле?

— Обсудим, — кивнула она, уже потеряв интерес к судьбе побежденных. — Забирай хоть всех, только убери их долой с глаз моих.

Она махнула рукой воинам.

Богдан и ещё десять моих воинов взяли Великую княгиню в плотное кольцо, оттесняя великокняжескую охрану, которой было больше полусотни, но доверия к которой у Марии Борисовны, видимо, поубавилось.

Они ускакали, вздымая пыль, в сторону Москвы.

И стоило им скрыться в лесу, как плотину прорвало окончательно.

Бурно началось празднование. Дружинники бросились разгружать телеги. Вышибались днища у бочек, вино и пиво лились рекой, зачастую прямо на землю. Кто-то уже волок тушу барана к костру, кто-то просто пил из горсти, черпая из вскрытого бочонка.

Гул стоял такой, что уши закладывало.

Пришлось потратить почти час, бегая по лагерю, раздавая пинки и зуботычины, чтобы найти хоть кого-то трезвого. Мне удалось собрать около десяти более-менее вменяемых воевод.

— Слушать меня! — рявкнул я на них, собрав у своего шатра. — Гуляние гулянием, но если мы сейчас все перепьемся, нас голыми руками возьмут. Ставьте дозоры! Вокруг лагеря, у реки, у дороги на Москву. Сменяться каждые два часа.

Они помялись, но пошли исполнять. Авторитет у меня после казни князей был, мягко говоря, серьёзный. Никто не хотел спорить с человеком, который помог положить головы Рюриковичей на плаху.

Прошло еще около часа.

Я сидел у костра, жуя кусок мяса, когда ко мне подошел Юрий Васильевич.

Несмотря на всю ситуацию, я встал и отвесил ему поклон. Он все-таки был князем и братом покойного Великого князя.

Юрий Васильевич несколько минут сверлил меня тяжелым взглядом. Я молчал, выдерживая эту дуэль глаз.

— Я могу забрать тела братьев? — наконец спросил он. — Я хочу достойно похоронить их.

Я не раздумывал ни секунды. Это было меньшее, что мы могли сделать, чтобы не озлобить его окончательно.

— Да, конечно, князь, — ответил я. — Забирай.

Он кивнул, но не сразу, а с небольшой задержкой, словно ожидал отказа и готовился спорить. Но тут же задал следующий вопрос, куда более сложный.

— Митрополит Филипп предал их анафеме, — сказал Юрий Васильевич. — Ты можешь мне помочь как-то решить этот вопрос? Негоже православным людям без отпевания в сырую землю ложиться.

Я задумался. Меня просили о вещи, которая лежала в плоскости духовной и… в данном случае политической. Снять анафему мог только митрополит или Собор, но главное решение оставалось за Марией Борисовной.

Но я понимал и другое. Если мы сейчас упремся рогом и запретим хоронить их по-христиански, мы можем получить мучеников. И ненависть Юрия, которая будет тлеть годами, пока не вспыхнет новым мятежом. Нужно было дать ему сохранить лицо. Нужно было проявить милосердие победителя.

— Хорошо, — медленно произнес я, принимая решение за других. — Я завтра утром буду в Кремле и поговорю с Марией Борисовной и с митрополитом Филиппом. Уверен, они пойдут навстречу. Их похоронят, как положено.

Юрий облегченно выдохнул, но я тут же поднял руку.

— Однако… — я сделал паузу. — Об отпевании в Кремле, в Успенском соборе, не может быть и речи. Мария Борисовна на это не пойдет.

— Я понимаю это, — сказал Юрий Васильевич.

— Служба пройдет в любом другом храме, в котором митрополит Филипп разрешит, — закончил я. — Скорее всего, где-нибудь в тихой обители, без лишнего шума.

— Благодарю, — коротко бросил он. — Я этого не забуду.

На этом мы расстались.

После разговора я вспомнил о дружине Юрия Васильевича. И хоть я не верил, что последний из Васильевичей нападёт, решил не проверять это на деле.

Я подозвал двух своих дружинников. Несмотря на то, что мои воины наравне сражались в ночной вылазке, я попросил их не пить, пообещав, что по возвращении накрою им столы куда богаче сегодняшнего.

— Парни, — сказал я тихо. — Дело есть. Узнайте, где сейчас находится Юрий Васильевич и его матушка, Мария Ярославна. Куда они направились.

Они кивнули и растворились в сумерках.

Вернулись они через полчаса.

— Боярин, — сказал один из них. — Князь Юрий с матерью забрали тела. Погрузили на телеги и увезли. Ушли в сторону Москвы, по старой дороге. Куда именно — не знаем, темно уже.

— Сопровождение? — спросил я. — Кто с ними? И где дружина?

— С ними ушел один десяток. Охрана личная. А остальные… — дружинник махнул рукой в сторону окраины лагеря. — Остальные остались. Костры жгут, но тихо у них.

Я прикусил