Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

— Строганова я не дам в обиду, — сказал Бледный. — Он член моей семьи. У него светлая голова и золотые руки. Его орудия… ты видел, что они творят? Уверен, они быстро разрушат стены Новгорода. Он мне нужен. И я объясню это Углицкому. С этим проблем, думаю, не будет. Строганов нам нужен… его просто нужно… направлять.

— Направлять? — усмехнулся Пронский. — Ты думаешь он теленок на верёвке? Он почувствует, что ты предаешь его! Посчитает это ударом в спину. Патрикеева он вон как… из пушки разнёс.

— Я ему всё объясню, — отмахнулся Бледный. — Уверен, он поймёт, что так будет лучше для семьи, для рода… для княжества, в конце концов. Лучше худой мир внутри рода Рюриковичей, чем бесконечная резня. А Дмитрий… он поймёт, что с новой властью у него будет ещё больше возможностей.

— Ты слишком самонадеян, Андрей, — покачал головой Пронский. — Он не такой, как мы. У него свои понятия о чести.

— Сейчас вопрос только в том состоит, кто будет сидеть на престоле, — перебил его Бледный, давая понять, что решение уже принято. — Если мы спасём жизни князей, тогда, вероятнее всего, Юрий Васильевич будет благодарен нам.

— Он же не хочет править, — возразил Пронский.

— Это мы знаем со слов Углицкого, а как там разговор меж братьями был на самом деле, только им известно.

— И то верно. — Пронский задумался, взвешивая все «за» и «против». Риск был велик. Но и награда… Кострома манила.

— Честно, я тебя не понимаю. Если ты считал, что Мария Борисовна не вправе сидеть на престоле, почему ты выбрал её сторону в начале? Почему мы здесь? Углицкий и Волоцкий посылали своих послов. Мы могли перейти к ним раньше.

Бледный криво усмехнулся.

— Они ничего не предложили взамен. Только обещания «милости». А Мария Ярославна… она предлагает конкретные земли и власть.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Завтра, с большой вероятностью, мы разобьем противника, и это повлияет на сговорчивость Рюриковичей. Пленных обирать легче, чем договариваться с армией.

— А если Углицкий и Волоцкий погибнут завтра? — спросил Пронский, глядя на письмо. — В бою всякое бывает.

— Значит, такова судьба, — пожал плечами князь Бледный, направляясь к выходу. — И тогда мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было.

— Что ж, я согласен, — прошептал Пронский. — И будь что будет.

Глава 9

— Юрий Васильевич, — голос Марии Борисовны звучал на удивление ровно, — ты видишь, к чему привела гордыня твоих братьев. — Она сделала паузу. — Я хочу верить, что ты мудрее. Надеюсь, ты не станешь, как Андрей и Борис, поднимать бунт, прикрываясь замшелыми традициями, и проливать русскую кровь.

Князь Юрий медленно поднял глаза на невестку. Он был ненамного, но старше своих братьев и понимал, что жизнь штука куда более сложная и грязная, чем кажется, и что его братья совершили роковую ошибку, поставив на карту всё и проиграв.

— Ты преклонишь колено? — спросила она. — Поцелуешь ли ты крест сейчас, перед лицом Господа и своей матери? Признаешь ли меня единственным регентом до совершеннолетия моего сына, Ивана Ивановича, признав его Великим князем Московским?

Юрий Васильевич тяжело вздохнул и медленно поднялся из-за стола. Оправил кафтан и, глядя прямо в глаза Марии Борисовне, опустился на одно колено.

— Я признаю Ивана Ивановича Великим князем Московским, — произнёс он. — И признаю твою власть как регента, Мария Борисовна. Крест целовать готов.

Юрий поднялся, но не сел обратно. Он посмотрел на связанных братьев, потом на невестку. В его голосе прозвучала слабая надежда:

— Ты простишь моих братьев? Они оступились, но они всё же наша кровь.

Мария Борисовна медленно покачала головой.

— Нет, — отрезала она. — Прощения не будет. Они будут казнены сегодня же.

— Чт-о-о? Каз-не-ны? — Мария Ярославна рванулась вперёд к невестке.

Тогда я сделал шаг, оказываясь чуть впереди Марии Борисовны, закрывая её собой. Моя грудь стала преградой на пути старой княгини. Она остановилась в полушаге, наткнувшись на мой тяжёлый взгляд, и задохнулась от возмущения.

— Но… но… но-о! — заикалась она, брызгая слюной от ярости и страха. — Ты не можешь этого сделать! Ты не посмеешь! Они же Рюриковичи! Они родные дядьки Ивана! Это грех смертный!

Мария Борисовна аккуратно отодвинула меня рукой, выходя вперёд. Она смотрела на свекровь без жалости.

— Вот ты мне сейчас говоришь — дядьки, — произнесла она. — Ты взываешь к родству. Но где было это родство, когда они подняли руку на меня? Где была их любовь к племяннику, когда они вели войско на Москву? — Она шагнула к свекрови, заставляя ту попятиться. — Или ты думаешь, они желали посадить на престол моего сына? — в её голосе зазвучала злая ирония. — Старый обычай вернуть? Лествичное право? А про своих детей они бы забыли, так что ли? Думаешь, сев на трон, они бы оставили в живых законного наследника?

Мария Ярославна осеклась. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Они хотели отправить меня в монастырь! — продолжала бить словами Мария Борисовна. — Прямым текстом мне это в лицо бросили! А сына моего, на «воспитание» взять. Я… я предлагала им! — зачем-то попыталась оправдаться княгиня. — Я писала тебе! Я предлагала собрание Боярской думы! Чтобы миром всё решить!

При упоминании Думы княгиня-матушка словно обрела почву под ногами.

— Так пусть и будет Боярская дума! — взвизгнула она. — На которой решится судьба моих сыновей! Пусть бояре судят, а не ты, девка! Ты! Ты захватила трон и…

— Я не захватывала трон! — резко перебила её Мария Борисовна. — Я исполняю волю твоего сына, Ивана Васильевича! И митрополит Филипп, глава церкви нашей, подтвердил это! Я писала тебе об этом в письмах, но ты, видимо, читала лишь то, что хотела видеть!

— Нет! — вздыбилась Мария Ярославна, тряся головой так, что сбился плат. — Я не верю! Я требую! Я требую, чтобы была проведена Боярская дума! Ты не имеешь права решать жизнь и смерть князей крови в одиночку!

Мария Борисовна посмотрела на неё