Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

и сам расспрашивать начал. Она сказала, что родилась в Гамбурге, дочь аптекаря. Правда, после третьего бокала призналась, что в Германии вообще ни разу не была — родом из Таллина, фольксдойче — отец немец, мама эстонка.

— Принцесса, блин, — ухмыльнулся я и встал, услышав, как зашипел на кухне чайник. Я заварил чай, принес две кружки. Валуев отхлебнул, обжегся, поставил на стол и продолжил повествование, как–то странно улыбаясь.

— Народу в зале постепенно становилось больше — я так понял, что в кабаре после кабака принято приходить, уже изрядно набравшись. И к каждому посетителю немедленно девушка в неглиже за столик подсаживается. Красивые, зараза. Все как на подбор — молодые, стройные.

Валуев снова улыбнулся, вспоминая.

— А после девяти часов, незадолго до комендантского часа, началось! — он хлопнул ладонью по колену. — Как будто шлюзы открыли. Набежало человек пятьдесят, не меньше. В основном унтер–офицеры — от гефрайтеров до оберфельдфебелей. И все, понимаешь, культурные — дамам шампанское заказывают.

— Шампанское — из личных погребов князя Голицына, — пошутил я. — Выходит, это заведение — не для офицеров?

— Парочка лейтенантов и один гауптман там сидели. Но на этом — всё! Полагаю, что для офицеров есть похожее место, классом повыше. И с более высокими ценами.

Петя взял кружку с подостывшим чаем и жадно сделал несколько глотков.

— А потом культурная программа началась. Представление на сцене. Эротическое! Девушки танцуют почти голые, изгибаются… — Петр почему–то понизил голос, словно сообщал «страшную тайну». — Публика в восторге, аплодирует, заказывает танцовщицам шампанское.

— А потом эти… танцовщицы принялись между столиков ходить и на колени клиентам присаживаться? — «деловито» уточнил я.

— Как ты догадался? — удивился Петя. — Так и было! Некоторые немцы начали куда–то уходить в сопровождении девиц. Как потом выяснилось — в задние комнаты, для… «отдыха». Одним словом — «блядство», — Валуев покачал головой. — Но такое… завернутое в приличную обёртку. По–европейски, мать его.

— А ты набрал в себе… мужества поближе познакомиться с Эльзой? — подколол я товарища.

— А как же! — Петя не смутился и даже подмигнул. — Я ж не просто так в это гнездо разврата приперся. Мне надо было с людьми познакомиться, втереться в доверие. Вот я и втерся.

Я тихо рассмеялся.

— И как она?

— В постели? — Петр скривился. — Холодная, как рыба. И твердая, как доска. Лежит, глаза в потолок, терпит. Внутри, вместо страсти, — пустота. Я даже не получил удовольствия, честно скажу. Так, отметился для галочки. За полчаса все… дела сделал.

— А где ты тогда всю ночь шароёбился? — удивился я.

— Комендантский час начался! — пожал могучими плечами Валуев. — Это, оказывается, у фрицев нормальная практика — они в этот бордель приходят после кабаков, пьяные, и остаются на всю ночь. Ну, после похода в «комнаты отдыха», уже просто обычный «догон» начинается — довольный народец общается между собой. Я тоже пообщался. Сначала с унтерами познакомился — двое из штаба группы армий, один из комендатуры. Посидели, разговорились, выпили пива и шнапса, обсудили начальство.

— Узнал что–нибудь интересное?

— Да ерунду всякую. Кто сколько «берет на лапу», кто с кем спит, какой полковник — козел. Но, правда, кое–что полезное мелькнуло — один из штабных сказал, что в марте ожидается переброска свежих дивизий из Франции.

— Это важно, — кивнул я. — Надо запомнить.

— Запомнил уже. — Валуев потер лицо ладонями. — Потом я танцевать пошел. Сначала с одной девкой, потом с другой. Красивые, сучки… И такие… доступные. Я не удержался и… еще разок в заднюю комнату сходил. В компании одной из них.

— И на этот раз — удачно, если судить по твоей довольной роже? — усмехнулся я.

— Ага! Более чем! — Валуев допил чай, поставил кружку и расплылся в довольной улыбке, напоминая обожравшегося сметаны кота. — Брюнетка, зовут Ингрид, двадцать три года, из Клайпеды. Приехала в Минск три месяца назад, устроилась в «Варьете» танцовщицей, но по факту — проститутка. Очень дорогая, между прочим. Однако, умелая! И, главное — любящая… свою работу. Такой аттракцион мне устроила. У меня никогда, пионер, признаюсь честно, такого не было…

Я молча кивнул, прекрасно зная, о чем он говорит. Мне тоже попадались такие… любящие свою… работу.

— А потом я еще с одним фельдфебелем познакомился, из СД, — добавил Валуев. — Важный тип. Рассказывал мне, как они подполье ловят. Договорились завтра с ним встретиться и пивка попить.

— С завтрашним днем разберемся, — сказал я. — А сейчас давай–ка спать. Ты еле шевелишься.

Петр зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Да, устал как собака. — Он встал, стянул мундир, небрежно уронил его за спинку кресла. Потом начал расстегивать брюки.

— Ты бы лучше в спальню прошел, — посоветовал я товарищу. — На кровати всяко удобнее спать.

— И то верно, — Валуев наконец справился с брюками, стянул их, бросил прямо на пол. Прошел в спальню, лег на скрипнувшую под его весом кровать, натянул одеяло до подбородка, что–то пробормотал и через минуту задышал ровно и глубоко — уснул, как провалился.

Я посидел еще немного, глядя на огонь в печке. Потом встал, подкинул дров, прикрыл заслонку. Февральское утро медленно вползало в город. В небе над Минском висели низкие, серые, набрякшие снегом тучи. Крыши домов тонули в молочной мгле, из которой торчали лишь печные трубы, лениво курившиеся дымом. Оккупированный город просыпался, натягивал на себя маску обыденности, под которой прятал страх, голод и смерть. Начинался новый день, насыщенный новыми встречами и разговорами.

Сегодня у меня по плану: примерка мундира, посещение Хофмайера на его рабочем месте (раз он так усиленно к себе зазывал, значит хочет что–то предложить), ужин в «Норде» и попытка разговорить Ганса Шпайделя — он сейчас самый перспективный источник.

Я прошел в ванную, покрутил краны. Вода ожидаемо шла только холодная. Придется греть титан. Дров оставалось — раз, два и обчелся, небольшая поленница у стены съежилась до жалких пяти–шести полешек. Надо идти в подвал. Я вздохнул, натянул сапоги, накинул шинель прямо на майку, и вышел на лестничную клетку.

В этот момент скрипнула дверь соседней квартиры. Я резко обернулся, рука машинально метнулась к карману, где лежал «Браунинг». Мне показалось, что в замочной скважине блеснул глаз.

— Кто здесь? — спросил я по–немецки и добавил «командирским» голосом: