Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

class="p1">Лет сорока, высокий, с широкими плечами и руками борца, но уже заметно обрюзгший — живот намечался вполне основательный, несмотря на хорошо подогнанный мундир. Белобрысый, с голубыми глазами и розовым, холеным лицом человека, который хорошо питается и много спит. Типичный «ариец» с нацистских плакатов, только чуть располневший от сытой жизни. Он пил кофе маленькими глотками и оценивающе смотрел прямо на меня, топтавшегося у входа.

Я встретил его взгляд спокойно, без вызова, просто как человек, который заметил, что на него смотрят. Корф внезапно улыбнулся и кивнул мне, как старому знакомому. Улыбка у него была открытая, даже какая–то «добрая». Он поднялся из–за стола и сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, лейтенант, присаживайтесь, — сказал Корф. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с берлинским выговором. — Составите компанию? Одному скучно.

Я внутренне напрягся, но внешне оставался спокоен.

— Почту за честь, герр штурмбанфюрер, — ответил я, снимая фуражку и шинель.

Корф тяжело опустился на стул напротив меня, и расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Я видел вас позавчера в «Норде», — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — И сразу обратил внимание — вы, не смотря на молодость, держались очень уверенно. Каюсь, я спросил о вас майора Вондерера, его люди обязаны проверять всех офицеров, прибывающих в город. И он, как выяснилось, даже знает вас лично! Сказал, что вы геройствовали в Смоленске полтора месяца назад.

— Ну, уж и геройствовал, — усмехнулся я. — Скорее — пытался выжить. Впрочем, как все там. Увы, это удалось немногим.

— Да, я видел сводки и отчеты, — кивнул Корф. — Потери были чудовищные. Вы были свидетелем убийства фон Бока и Гудериана?

— К счастью, герр штурмбанфюрер, нет! — спокойно ответил я. — Убыл к своему подразделению днем ранее.

— Вот как? — Корф приподнял бровь. — А где вы служите?

— 227–я пехотная дивизия, командир взвода.

— Насколько я знаю, ваша дивизия понесла чудовищные потери, угодив в окружение у этого… как его… русского городка, — Корф задумчиво потер указательным пальцем лоб над бровью.

— Да, вы правы — мы были окружены под Ярцево, выходили с боями, потеряли больше половины личного состава, — я говорил спокойно, уверенно, с легкой ноткой горечи, будто вспоминая «павших камрадов». — Это была чудовищная бойня.

— Этого можно было избежать? — с заинтересованным видом спросил Корф. — Я имею в виду — окружения? Говорят, что «Быстроходный Гейнц» слишком увлекся, забыл про фланги.

— Я не имею права обсуждать действия командующего танковой группой! — твердо ответил я. — Тем более, покойного. — И процитировал на латыни: — «De mortuis aut bene, aut nihil».

— Либо ничего, кроме правды… — тихо произнес Корф. — А вы хорошо образованы, лейтенант.

— У нас в школе был хороший учитель истории. Герр Нойман. Обожал Римскую империю, — пожал я плечами.

— А откуда вы родом, лейтенант? — спросил Корф.

— Из Торгау, герр штурмбаннфюрер. Это в Саксонии, на Эльбе.

— Торгау, Торгау… — Корф задумался, словно вспоминая что–то. — Маленький городок, кажется? Я там не бывал. А я сам из Людвигсхафена. Слыхали про такой?

— Конечно, герр штурмбаннфюрер. Город на Рейне, рядом с Мангеймом. Там большой химический завод, кажется.

— Мой отец всю жизнь на этом заводе проработал, — усмехнулся Корф. — Инженером–химиком. А я, как видите, по другой линии пошел. Гитлерюгенд, спорт, партия, СС. Простой парень, сделавший себя сам. Правда, сейчас уже не тот, что в тридцать шестом, когда на Олимпиаде выступал. — Он усмехнулся и хлопнул себя ладонью по животу. — Тогда я шестьдесят восемь килограммов весил, сухой был, как гончая. А сейчас… — он махнул рукой, — сидячая кабинетная работа.

В его глазах мелькнула ненаигранная грусть — видимо, воспоминания о спортивных достижениях были для него дороги.

Подошел официант. Корф, едва взглянув на него, распорядился:

— Принеси–ка мне еще одну чашку кофе, и пирожное «Эстерхази Шниттен». Моему гостю то же самое. И две рюмки коньяку.

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер, — официант поклонился и исчез.

— Угощаю! Я в вашем возрасте, лейтенант, весьма любил сладкое, — Корф повернулся ко мне. — Мне с вами интересно говорить. Редко встретишь такого молодого, но уже опытного офицера. Вы, должно быть, очень способный. Или очень удачливый.

— И то, и другое, герр штурмбанфюрер, — ответил я с легкой улыбкой. — Способности дают удачу, а удача развивает способности.

Корф расхохотался — громко, искренне.

— Отлично сказано! — он хлопнул ладонью по столу. — Это я запомню. Вы, саксонцы, народ острый на язык. Не то что мы, рейнские простаки.

Принесли кофе, коньяк, пирожные. Корф поднял свою рюмку.

— Ну, за победу, лейтенант! За то, чтобы мы поскорее раздавили этих русских недочеловеков и вернулись домой, к женам и детям!

— За нашу победу, герр штурмбанфюрер, — ответил я, чокаясь.

Мы выпили. Коньяк был отличный — мягкий, с долгим послевкусием. Видимо, грузинский, из трофейных запасов. Корф схватил пирожное по–простецки, прямо рукой, откусил половину в один укус, прожевал, довольно жмурясь.

— Хорошо здесь кормят, — заметил он, вытирая испачканные кремом пальцы салфеткой. — В Берлине сейчас с продуктами хуже, чем в Минске. Вы не поверите — по карточкам дают столько, чтобы только не умереть с голоду, но не наесться. А здесь — свежие булочки, масло, колбаса. Оккупация имеет свои преимущества.

Он засмеялся собственной шутке. Я вежливо улыбнулся, отпивая кофе. Кофе был неплох, но не «супер–пупер» — местный бариста явно пережарил зерна — напиток ощутимо горчил.

— Расскажите, как там на самом деле на фронте? Не по сводкам, а по правде? — спросил Корф. — Как воюют русские?

Вопрос был опасный. Ответ надо было дать такой, чтобы и легенде не противоречил, и Корфа удовлетворил, и не выдал моих истинных чувств.

— Воюют отчаянно, герр штурмбанфюрер, — ответил я после паузы. — Я не скажу, что они хорошие солдаты в нашем понимании. Дисциплина у них хромает, инициатива отсутствует, командиры — тупые и жестокие. Но они умеют умирать. Им плевать на потери. Они лезут и лезут, пока всех не перебьют. Воевать с ними трудно не потому, что они умные, а потому что их много и им не жалко себя.

Корф слушал внимательно, не перебивая. В его глазах я видел профессиональный интерес контрразведчика, который оценивает собеседника, проверяет его на прочность.