Бронепоезд на Порт-Артур - Дмитрий Николаевич Дашко

их была для государства ценностью. Чтобы они сами решали, каким будет их настоящее и будущее. Чтобы образование и медицина были доступны не только богатым сословиям, но и последнему бедняку. Разве нет?

– Вы г-говорите п-прямо как с-социалист! – хмыкаю я.

Давно ли мне самому доводилось слышать это слово в мой адрес.

– Я говорю, как современный разумный и просвещенный человек, для кого благо народа – не пустой звук. А у нас семь лет назад провели первую перепись населения. И знаете, сколько грамотных оказалось? Двадцать один процент. Причём, если среди мужчин грамоту знали примерно треть, то среди женщин всего тринадцать процентов.

Вздыхаю. С неграмотностью среди солдат я и сам столкнулся.

– Вы же сами у себя в эскадроне завели что-то вроде курсов по ликвидации безграмотности. Значит, понимаете, что стране нужны читающие и думающие люди, а не просто винтики в государственном механизме. От голода вследствие неурожая в 1891 году по самым скромным подсчётам умер почти миллион человек. Крестьян, хлеборобов – тех, на ком Россия стоит и стоять будет. И это в центральных губерниях страны – самой житнице её. А ведь неурожаи у нас – каждые тринадцать лет. Статистики посчитали. Крестьянский надел на семью сокращается – перед отменой крепостного права средний надел был четыре с половиной десятины, а теперь – три с половиной. Два последних года перед этой войной не было губернии до Урала, чтобы где-то народ не бунтовал. И не от хорошей жизни. Вот о чём должно думать государство, а не о том, как чужой земли прирезать, да своих людишек поубивать. У соседа хотим корову со двора свести, а у самих хлев разваливается и гумно сгорело.

Молчу, постукивая пальцами по столешнице. И ведь не скажешь, что журналист неправ. На пустом месте три революции за двадцать лет не происходят.

Хруст французской булки – это хорошо, а мякина с лебедой и крапивой для крестьянского большинства? А детский труд на фабриках по десять-двенадцать часов? Да и взрослый.

Но ведь и революции не привели к народному счастью. Сколько погибло в гражданской войне, от эпидемий и разборок революционеров с теми же крестьянами и между собой!

– М-мне к-кажется, ч-что в-ваша р-революция не п-панацея. С-сколько н-народу ф-французы п-положили з-за в-время с-своей р-революции и н-наполеоновских в-войн? П-поболее, чем ум-мерло от голода за п-последние г-годы к-королевской в-власти. Я п-призн-наю, ч-что в ваших с-словах м-много резона, н-но в-ваше лек-карство уб-бьёт б-больше л-людей, чем с-сама б-болезнь. П-перемены н-нужны, н-но не т-такой ц-ценой. А в-вы, р-рев-волюционеры, м-между с-собой д-договор-риться н-не м-можете. С-собачитесь п-по л-любому п-поводу. В-вот в-вы м-минис-стра уб-били, а к-кому от э-того л-лучше жить с-стало? К-какой к-крестьянин м-меньше г-голодал?

Теперь очередь Соколово-Струнина задуматься.

– Так кто же победит в этой войне? Мы или японцы?

– Т-тот, у кого х-хватит духу и в-воли к-к п-победе. С-силы п-примерно р-равны. М-мы н-неуд-дачно н-начали, н-но у яп-понцев м-меньше р-ресурсов. Они не в-выд-держат д-длительного п-противостояния.

Журналист допивает чай, вытирает губы салфеткой. И неожиданно достает из кармана небольшой никелированный револьвер. Кладёт между нами на стол.

– Шёл на нашу встречу и думал вызвать вас на дуэль, господин ротмистр. Но я принимаю ваши извинения.

Надо же, как разворачиваются события…

– П-позвольте в-взглян-нуть?

Соколово-Струнин делает приглашающий жест.

Кручу его револьверчик в руках. Французский «Шамело-Делвинь».

– Х-хороший в-выбор.

– Прост, компактен и надёжен. Не сложнее молотка.

Расстаемся мы с Яковом Семёнычем не друзьями, и даже не приятелями, но вполне мирно.

Смотрю на часы – заговорились мы с журналистом, однако. Рискую опоздать в госпиталь.

Оглядываюсь по сторонам и свистом подзываю к себе одного из многочисленных рикш у вокзала. Босоногое такси шлепает голыми пятками, качу по Ляояну, словно фон-барон.

Небольшой шеренгой стоим в госпитальном коридоре все, кто выжил из эскадрона особого назначения, и примкнувший к нам Скоропадский. Только Горощеня всё ещё в палате, по-прежнему без сознания.

Тут же и другие пациенты, на кого просыпался дождь наград.

Куропаткин вместе с наместником Алексеевым медленно идут мимо нас. Командующий останавливается напротив меня.

– Ну-с, господин ротмистр, хотел я вас было под суд за невыполнение приказа, да победителей не судят. Поздравляю святым Владимиром с мечами и золотым оружием за храбрость.

Куропаткин пожимает мне руку и протягивает орден и саблю с золочёным эфесом.

– С-служу ц-царю и Отечеству!

Куропаткин делает шаг к следующему за мной в строю Скоробуту.

В этот момент в коридор быстрым шагом входят Николов и какой-то офицер военной жандармерии – немолодой сутулый штабс-ротмистр.

Не знаю почему, но всеми фибрами души чувствую грядущие неприятности.

Николов смотрит на меня как-то странно.

Они подходят к командующему, военный жандарм что-то негромко говорит Куропаткину и Алексееву, косо поглядывая в мою сторону.

Куропаткин суровеет лицом.

– Ротмистр, только что обнаружено тело Соколово-Струнина. Он убит.

– К-как? Кто же его уб-бил?

В разговор вмешивается жандармский офицер:

– Как кто? Вы и убили, ротмистр? Больше некому.

Глава 12

Критическим взором смотрю на Николова.

– Сергей Красенович, вы серьёзно думаете, что это я?

Тот мрачнеет.

– Николай Михайлович, обещаю – мы во всём разберёмся… Но пока…

Ему крайне неловко, он мнётся, избегает смотреть мне в лицо.

– Я арестован? – Проклятое заикание исчезает напрочь, словно его и не было.

Вот что значит стресс! Мигом излечивает от мелких болячек.

– Задержаны. Пока! – отвечает за Николова жандарм.

Не верю своим ушам.

– Соблаговолите следовать за нами на гарнизонную гауптвахту, – продолжает жандарм. – Надеюсь, вы не станете оказывать сопротивление.

Он многозначительно похлопывает по кобуре.

Даже если двину ему в морду, как тому же Соколово-Струнину, вряд ли мне от этого полегчает. В том числе морально.

– Разумеется, не стану!

– Ротмистр! – рявкает Куропаткин.

Машинально вытягиваюсь во фрунт: субординацию никто не отменял, тем более в присутствии целого генерала.

– Потрудитесь вернуть награды! – требует Куропаткин.

И ведь не ради орденов воевал, если б не вручили – не обиделся, но вот так, когда тебя шельмуют на виду у кучи народа: а за церемонией наблюдает не один десяток любопытных глаз: другие раненые, сестрички, санитарки… На душе становится паскудно. Хочется достать револьвер и застрелиться…

Стоп! Это что – настоящий Николя опять просыпается и начинает дурить?!

Ну уж нет – если и суждено погибнуть от пули, так от японской! Лишать себя жизни я не намерен!

Да, позор! Да, все внутренности переворачиваются, к вискам прильнула кровь, сердце колотится в бешеном ритме, а пальцы сжимаются в кулаки…

Беру себя в руки, делаю каменное лицо:

– Слушаюсь!

Эх, не красоваться мне при всём параде с орденом и наградной саблей… С неимоверной тоской